Русско-польские отношения и политическое развитие Восточной Европы во второй половине XVI – начале XVII вв.

Таким образом, с наступлением третьего «бескоролевья» традиционные для литовской шляхты симпатии к русскому кандидату вспыхнули с повой силой. В условиях, когда за кандидатуру царя высказались и подавляющая часть шляхты, и ряд ведущих представителей магнатерии, лагерь его сторонников стал ведущей политической силой в Великом княжестве. Иной характер имел ход событий и расстановка политических сил в Короне.

Польские сенаторы, конечно, также придавали значение сохранению мира с соседями в период «бескоролевья» и поэтому охотно согласились на предложения литовской рады выслать представителя в Москву для продления перемирия. Но и русские дела, и русский кандидат стояли у них явно на втором плане. Так, когда весной 1587 г. Л. Сапега переслал подканцлеру коронному В. Барановскому адресованную ему грамоту царя, тот ответил, что за отсутствием при нем «русского дьяка» он грамоты прочитать не мог, а если бы даже и прочитал, то не нашел бы нужным на нее ответить[555]. Некоторые польские политики, однако, и в это время проявили интерес к русским предложениям.

Наиболее благоприятное впечатление русская инициатива произвела на главу католической церкви в Польше, гнезненского архиепископа Станислава Карнковского. Этот прелат еще в 1585 г., когда С. Баторий серьезно заболел, нашел нужным пригласить к себе русского посла, ехавшего в Австрию, и выразить надежду, что в случае наступления «бескоролевья» царь Федор может вступить на русский трон[556]. Узнав о русских предложениях, примас заявил, что он готов поддержать русского кандидата, если тот станет католиком, и через нунция просил папу предоставить ему полномочия для принятия царя в лоно католической церкви. Помимо честолюбивых надежд на роль «апостола Востока», примасом, по его собственным словам, руководили расчеты на то, что кандидатура царя может стать популярной среди шляхты[557]. В тот момент это были только расчеты — в адресованных К. Радзивиллу письмах польских сенаторов встречаем ясные указания, что весной 1587 г. русские предложения обсуждались в Короне лишь в узком кругу ведущих политиков, а шляхта еще не имела своего мнения по этому вопросу[558].