Русско-польские отношения и политическое развитие Восточной Европы во второй половине XVI – начале XVII вв.

Однако большая часть требований, выдвинутых в «Кондициях», несомненно, была общей для всего лагеря сторонников царя. Так, в числе выставленных на переговорах условий находим требования построить за счет царской казны крепости «против польские границы на Днепре»[587], принять католическую веру и провести унию церквей[588], поставить в своей титулатуре на первое место титул польского короля[589]. Что касается главного вопроса — о характере самой унии, то и высказывания отдельных политиков, и предложения, выдвинутые сторонниками царя на переговорах с послами, говорят за то, что общим для всего «промосковского» лагеря было стремление добиться не личной, а «реальной» унии с Россией, однако более точно о содержании этой унии употреблявшиеся формулировки типа «абы вечне тые панства все под одного государя рукою были» или «случити» оба государства так, «что уже навек панству от панства не отрыватися», — не позволяют судить.

При сопоставлении «Кондиций» с выступлениями отдельных ораторов на сейме[590] вырисовывается лишь один аспект будущей унии — это передача Федором своих наследственных прав на русский трон Речи Посполитой («уступление сукцессии»), так чтобы «Москва не имела никогда другого государя, кроме польского короля». Аналогия с передачей Сигизмундом II Польше своих наследственных прав на литовский трон перед заключением польско-литовской унии ведет к предположению, что будущая уния между Речью Посполитой и Россией по своему характеру должна была быть подобной Люблинской унии. В пользу этого предположения свидетельствует также то обстоятельство, что и составители «Кондиций», и польско-литовские представители на переговорах исходили из того, что после заключения «вечной унии» будет сохраняться особая русская армия, казна и т. д., т. е. Россия в новой государственной системе сохранит свою административную обособленность, как сохранила ее Литва в рамках Речи Посполитой.

Однако принять это положение препятствует полное молчание «Кондиций» и заявление польско-литовских представителей на переговорах об организации каких-либо общих институций для образующегося восточноевропейского объединения и прежде всего русско-польско-литовского сейма. Такое молчание тем более удивительно, что значение сейма для сохранения единства сложного политического организма хорошо понимали и сами польские политики того времени[591], и участники элекционного сейма. Показателен с этой точки зрения текст памфлета «Interrogatoria о obrazach Rzeczypospolitey», где находим следующее рассуждение анонимного автора о возможностях унии с Россией: «Tanta molle imperii чтобы была хорошо управляема, это — невозможно. Так, сеймы, если бы были общими, должны были бы быть аж в Вильне, а если бы к тому скоплению народа, как у нас бывает in consiliis publicas, приступила бы громада Москвы, все бы inexplicabile было. А если бы они имели (у себя)  отдельные konsylia, тогда эта уния не была бы durabilis»[592]. Отрицательное отношение автора к идее унии с Россией, как видим, вытекало из неверия в возможность правильного функционирования общего сейма — главной гарантии прочности польско-литовско-русского объединения.