Русско-польские отношения и политическое развитие Восточной Европы во второй половине XVI – начале XVII вв.

Однако ряд высказываний в корреспонденции литовских магнатов заставляет вкладывать иной смысл в понятие «оказии», которая «сама идет в руки». Здесь прежде всего следует остановиться на письмах М. Радзивилла Сиротки его двоюродному брату К. Радзивиллу, воеводе Виленскому. Уже в первом из них М. Радзивилл писал об избрании царя: «Если смотреть не только на настоящее, но и в будущее (как мы говорили с тобой в Коиданове), то что лучшего могло бы быть для этих государств. Правда, по слухам, — продолжал он далее, — царь не способен к управлению, но с этим можно и примириться, если удастся решить вопрос, кто будет опекуном, и литовцы не поссорятся на этой почве с поляками, которые хотят всем управлять[540]. В другом письме он просил К. Радзивилла рекомендовать московским послам, чтобы в «условиях», которые представители царя предложат на элекции, было точно указано, какую помощь Россия сможет оказать Речи Посполитой в случае войны с Турцией. Внесение такого условия, по его мнению, могло бы способствовать успеху русского кандидата на выборах[541]. В следующем письме встречается упоминание — о каком-то соглашении между магнатами, чтобы на выборах, если не пройдет царь, отдать предпочтение австрийцу, а если не пройдет тот, — шведу[542]. А Я. Кишка в апреле 1587 г. предлагал московских послов отправить с «большой признательностью», добиваться от них, чтобы царь «не позволил интригам чужеземцев свести себя с правильного пути и для себя, а не для кого другого склонял и приготавливал людские души». Я. Кишка подавал также советы насчет условий, которые русские послы должны привезти на элекцию[543]. Следует отметить и сделанные, правда post factum, высказывания еще одного литовского сенатора, подканцлера Л. Сапеги. В сентябре 1587 г. он писал К. Радзивиллу: «пан Бог мне свидетель, как я желал иметь его (Федора Ивановича. — Б.Ф.) (своим) господином, хотя знал и видел много трудностей (на пути) к этому, а среди других — недостатки, присущие его личности, но я о них молчал и никому о них не рассказывал, и до сего времени молчу»[544]. Как видно из отдельных упоминаний в письмах М. Радзивилла Сиротки, в этом обмене мнений активно участвовал и киевский воевода Константин Острожский, которому, по мнению литовских политиков, «Московский по вкусу пришелся»[545].