Проза Лидии Гинзбург. Реальность в поисках литературы
- Автор: Баскирк Эмили Ван
- Год: 2020
- Язык: русский
- Год: НЛО
- ISBN: 978-5-4448-1340-9
- Переводчик: Светлана Владимировна Силакова
- Жанр: Лингвистика
Электронная книга - «Проза Лидии Гинзбург. Реальность в поисках литературы». Краткое содержание книги:
Тынянов – ученик Венгерова (как все). Он уверял меня, что Семен Афанасьевич говаривал: «Как! Вы собираетесь доказывать влияние Катенина на Пушкина… так ведь Катенин же несимпатичная личность!»[514]
По-видимому, прямо с этих первых слов Гинзбург обращается к двум аудиториям: своим сверстникам-формалистам и тем читателям 1980‐х годов, которые живо интересовались обстановкой 20‐х годов ХХ века[515]. Читатель должен опереться на свой багаж познаний о культуре и искусстве, дабы уловить иронию судьбы – оказывается, учителями формалистов были те самые ученые, чьи методы позднее были отвергнуты формалистами. Далее в записи лаконично, занимательно и неформально рассматриваются методы и этика науки о литературе. Тынянов говорит, что Венгеров ждал от своих студентов более высокого уровня исследовательской работы, читательской эрудиции и знания материала, чем формалисты – от своих.
Первые несколько страниц «Человека за письменным столом» косвенно знакомят читателя с автором, чей интеллект был сформирован годами, проведенными в Институте; это серия записей о формалистах (как об ученых, писателях и колоритных личностях). Гинзбург отбирает те записи, где главным героем является Шкловский, вдохновлявший ее на написание прозы больше, чем другие учителя. В оригиналах записных книжек более заметное место отведено Тынянову, который сильнее повлиял на ее научную деятельность. Только на шестой странице книги обнаруживаешь запись другого типа – остроумное высказывание без указания автора – запись, не имеющую явного отношения к конкретным современникам[516]. За ней следуют две похожие записи – остроумные фразы с психологическими наблюдениями, почерпнутыми Гинзбург из своей жизни: «Икс из тех, кто, сняв с человека голову, интересуется потом, не растрепался ли у него при этом пробор» и «Как странно, что мы с вами так редко встречаемся и так часто расстаемся. (Из письма)»[517]. Созвездия записей о какой-то отдельной фигуре встречаются не так часто, как в подборке из «Нового мира». Вместе с тем хронологическая последовательность чаще служит упорядочивающим принципом – возможно, потому, что публикация охватывала несколько десятилетий, а книга – много. В «Человеке за письменным столом» границы временных интервалов образуют что-то наподобие глав. Эти главы асимметричны (между 1926‐м и 1936‐м – всего один или два года, а затем, начиная с 1950‐х годов, каждая глава охватывает два десятилетия), что создает особый эффект – первые десятилетия подаются как более важные в историческом и личном отношении[518]. (1940‐е годы представлены только «Записками блокадного человека», а не записями обычных для Гинзбург типов.) Следует отметить, что, располагая записи внутри той или иной главы, Гинзбург никогда не следует строгой хронологической последовательности. А еще – обычно по каким-то четким мотивам – помещает определенные фрагменты в главы, не соответствующие годам их написания[519].
Давайте рассмотрим в «Человеке за письменным столом» последовательность из четырех записей, герой которых – Виктор Шкловский, и проанализируем результаты сочетания записей, практикуемого Гинзбург. Ни одна из записей не снабжена конкретной датой, но помещены они в главу «1925–1926».
Шкловский вошел в дирекцию 3-й Госкинофабрики. Уверяют, что он телеграфировал Тынянову: «Все пишите сценарии. Если нужны деньги – вышлю. Приезжай немедленно» – и что Ю. Н. телеграфно ответил: «Деньги нужны всегда. Почему приезжать немедленно – не понял».
«Моя специальность – не понимать», – говорит Шкловский.
Шкловский говорит, что все его способности к несчастной любви ушли на героиню «Zoo» и что с тех пор он может любить только счастливо.
Про «Zoo» он говорил, что в первом (берлинском) издании эта книга была такая влюбленная, что ее, не обжигаясь, нельзя было держать в руках.
Совершенно неверно, что Шкловский – веселый человек (как думают многие); Шкловский – грустный человек. Когда я для окончательного разрешения сомнений спросила его об этом, он дал мне честное слово, что грустный[520].
В воздействии на читателя этих четырех разных анекдотов из жизни есть нечто единообразное: в каждом содержатся спрессованные и «законченные» высказывания, сообщаемые читателю (из первых или вторых рук). Краткие высказывания оказывают юмористический эффект – такой, как неожиданные последствия телеграммы Шкловского (для телеграммы лаконичность – непременно необходимое свойство), – становясь почти афористичными. И – абсолютно так, как Тынянов выдергивает из контекста вторую фразу телеграммы Шкловского, отвечая на конкретный вопрос о деньгах на проезд до Москвы обобщением «Деньги нужны всегда», – остальные отрывки также вырваны из изначального контекста, места и времени. Как заметила бы Барбара Херннстейн Смит, это вырывание из контекста – процедура, превращающая записи в литературу: записи – «скорее описания или изображения естественной речи, чем ее подлинные примеры»[521]. Мы обнаруживаем, что отрывки Гинзбург – этакие моментальные снимки, фиксирующие состояние Шкловского, а писались они с прицелом на задачу историка – задачу проиллюстрировать загадочный характер Шкловского и связь этого характера с образом автора в его произведениях.
514
Гинзбург Л. Человек за письменным столом. Л.: Сов. писатель, 1989. С. 4.
515
Кирилл Кобрин отмечает, что записные книжки можно читать двумя способами: во-первых, как типичные записные книжки а-ля Вяземский, где размышления перемежаются случайными наблюдениями и записками о знаменитых людях; во-вторых, как сложноустроенный трактат о истории и судьбах советских «людей 20‐х годов». Он предполагает, что в 20‐е годы Гинзбург, вероятно, рассчитывала на читателя первого типа, а в 80‐е годы – на читателя второго типа (Кобрин К. Универсальная книга // Новое литературное обозрение. 2005. № 3 (73). С. 166).
516
Запись начинается словами: «Кто-то говорил, что есть два рода дураков: зимние и летние». Гинзбург поясняет, что «летних» дураков видно издали, а «зимние» дураки раскрывают свою сущность постепенно (вначале они должны саморазоблачиться, освободившись от всего, что их маскирует). А затем В. добавляет новую категорию: дураки «тропические» (Гинзбург Л. Человек за письменным столом (1989). С. 9). Ниже я буду ссылаться на эту книгу как на Гинзбург 1989. (См. также: Гинзбург 2002. С. 15.) В оригинале в записной книжке Гинзбург указывает, что эта острота исходила от ее подруги Веты Долухановой, сыгравшей важную роль в ее жизни. Но в печатной версии Гинзбург придумывает два разных источника – анонимный («кто-то») и В., благодаря чему В. выглядит еще более остроумной.
517
См.: Гинзбург 2002. С. 15, или Гинзбург 1989. С. 9. Оригиналы: ОР РНБ. Ф. 1377. ЗК I (1925–1926). С. 151, 107.
518
В таком членении на разделы отражен и тот факт, что после войны Гинзбург перестала вести записи в «осязаемых» записных книжках, а это, в свою очередь, обусловлено тем, что в тот период ее эссе были уже не столь тесно, как раньше, связаны с каким-то конкретным годом или историческим событием.
519
Например, финальная запись в разделе «1931» на деле в оригинале датировалась «31 января 1932». Публикацию записи в разделе, не соответствующем году ее написания, можно обосновать тем фактом, что Гинзбург мрачно размышляет о годе, который только что закончился (у нее была прочная привычка в записях, сделанных в новогодний период, размышлять о предыдущем годе). Она пишет о прекращении деятельности, пустоте («vide complet»), потере своей профессии. Другой пример: запись о Шкловском от июня 1935 года публикуется (без даты) в качестве одной из трех скупых записей, составляющих весь раздел за 1934 год. Таким образом Шкловский оказывается героем всех трех отрывков от того года.
520
Гинзбург 2002. С. 14.
521
Hernnstein Smith B. Р. 47, 8.