Посмотри на меня [litres]

– Я пишу тебя все эти годы. Это ты надо мной издеваешься. – Виталий открывал папки, срывая завязки, и лихорадочно раскладывал перед Ингой наброски. – Посмотри! Разве этого мало? Что тебе еще нужно? Вот, смотри еще, и еще. В них моя жизнь. Чего ты еще требуешь?

– Скажи, что ты меня любишь, – тихо попросила Инга.

– Что? – Виталий не понимал, при чем здесь слова про любовь. Неужели она совсем ничего не понимает?

– Ничего. Просто скажи, что ты меня любишь. Хотя бы один раз. Признайся в любви. Это же так просто. Слова. Ничего не значащие. Их очень легко говорить. Ты скажешь, а я поверю. Так хочется в них верить. Поэтому приходила. Ждала, что ты просто однажды скажешь, что любишь. Но ты… ни разу. Почему?

– Я без тебя не могу… ты это знаешь… должна знать и чувствовать…

– Это другое. Зависимость, страсть, желание. Но не любовь. Любовь – не жизнь, а смерть. Когда хочешь не жить рядом с человеком, а умереть с ним. Ты хочешь умереть в одиночестве, – сказала Инга и ушла.

Она не менялась с годами. Будто узнала секрет эликсира вечной молодости. Даже не так. Она становилась лучше, чем пять, семь, десять лет назад. Ярче, но по-другому. Красивее, но другой красотой – надрывной, нервной, резкой, откровенной. Даже пугающей. Проводив Ингу, Виталий брался за карандаш и делал новые наброски. Потом сравнивал их со старыми. Пропорции тела изменились. Инга стала женственней, глубже. Как на картине, которую он так и не написал, но которая стояла у него перед глазами. Она похудела. Обозначились скулы. Ушла припухлость, свойственная или юности, или беспечности, или благополучию, когда жизнь течет спокойно и ничего не ранит сердце. У Инги стали выпирать ключицы, а бедра, колени, напротив, стали мягче, округлее, что ей невероятно шло. И хотел бы он, чтобы она перестала быть идеальной, но нет. Кожа, чуть суховатая, все еще оставалась нежной. И цвет, который его всегда завораживал – не смуглый, лишь с легким оттенком, стал отчетливее. Сколько он бился, пытаясь его передать. Не оливковый, холоднее. И в то же время с едва заметной теплой охрой. Как недозрелый абрикос. Инга отрастила волосы, и ей это тоже шло. Тело при всей приобретенной мягкости в линиях, округлостях вдруг стало наглым, еще более откровенным, на грани приличия. Он делал наброски, боясь перейти допустимую грань между дозволенным и пошлостью.

– Хочу написать твою спину, – признался он.

– Лицо что, уже не привлекает?

В то время он был согласен на все. Ждать, не задавать вопросов. Лишь бы она появилась. Подчиняться любым ее требованиям. Надеяться на полчаса, сорок минут близости.

– Я тебя ненавижу, – как-то сказал он, когда она начала быстро собираться. Куда? Зачем? Он опять умолял ее не уходить, остаться. Хотя бы до утра, если не на всю жизнь.

– Я знаю, – ответила она.

– Если ты сейчас уйдешь, больше не появляйся. Слышишь? Оставь меня в покое, наконец. Исчезни уже навсегда. Не мучай меня! – закричал он.

– Хорошо, как скажешь, – пожала плечами она.

Тогда он сделал то, о чем жалел еще четыре года, один месяц и шестнадцать дней. То, что снилось ему каждую ночь в кошмарном сне. То, что хотелось вычеркнуть из памяти. Лучше бы он ее прижал к кровати, сжал руки до синяков, заставил повиноваться.