Такая долгая жизнь. Записки скульптора

Об этом обо всем они рассказали мне в те дни, когда я работал в мастерской Дома художников в Дюссельдорфе. Вечерами они приходили ко мне — иногда вместе, иногда поодиночке. Каждый рассказывал свою историю: Гюнтер — с юмором, Ханнелоре — вздыхая и утирая слезы, так же, как те два брата из поезда.

А у меня оставалось еще несколько свободных дней, и я решил вылепить рельеф Гейне. Западная и Восточная Германия как бы поделили между собой двух великих поэтов. Если в Восточной Германии в основном всегда упоминали Гёте, то на Западе — Гейне. Это, наверное, естественно, так как Гёте жил в Веймаре, а Гейне — в Дюссельдорфе. И в этих городах, ранее искусственно разделенных границей, находятся музеи этих поэтов.

В Дюссельдорфе в центре города установлен памятник Гейне: громадный бронзовый горбатый нос, торчащий из земли. Когда-то Гейне написал (привожу его слова приблизительно), что после того, как его зароют в могилу, над землей будет торчать его нос, с которого дети смогут зимой скатываться на санках.

Как же мне, находясь в городе Гейне, было не вылепить что-то посвященное ему?! Я пошел в музей Гейне, просмотрел кучу материалов, узнал много любопытного о его биографии, о его дружбе с Тютчевым и многое другое. В результате я вылепил рельефный портрет, из которого в дальнейшем в Ленинграде сделал тройной портрет и вырубил его из мрамора. Эта работа стоит сейчас в дюссельдорфском музее города.

А еще я вылепил портрет жены Хильдехофа, того самого скульптора, который делает свои произведения из картонных коробочек. Мне очень понравился ее профиль, напоминающий портреты старых немецких мастеров.

Как-то в маленьком городе около Дюссельдорфа в прекрасном современном музее мы присутствовали при такой сцене. День приближался к концу, и перед самым закрытием музея в одном из залов сработала охранная сигнализация. Две немолодые аккуратно причесанные женщины, дежурившие в соседних залах, бросились выяснять, что же случилось. В этом зале, где прозвучала сигнализация, экспонировалась работа Хильдехофа со сложным названием, которое я не запомнил, состоящая из десятка картонных коробочек. Две коробки валялись на полу. Служительницы стояли растерянно, не зная, как восстановить разрушенную композицию. Спросили меня: не помню ли я, где стояли эти две коробочки? Я не знал и предложил положить их на пустое место на подиуме. Так и сделали. Когда я год спустя рассказал Хагену эту историю, заранее представляя себе, как он будет огорчен оттого, что его продуманная, как мне казалось, композиция была нарушена, он сказал: