Бумажный дворец [litres][The paper palace]

Джонас пытается поддерживать разговор с Конрадом. Я замедляю шаг и позволяю им уйти вперед. Когда они пропадают из виду, я сгибаюсь, судорожно хватая ртом воздух. Я ошиблась. Я не справлюсь. Не могу находиться рядом с ним. Плавать в море, улыбаться в одном купальнике, зная. Зная, что он знает. Паника внутри кажется мне змеей, выползающей у меня изо рта.

Джонас где-то далеко впереди зовет меня.

– Наступила на что-то острое! – кричу я. – Я догоню.

Мне хочется развернуться и побежать домой, запереться в комнате. Вместо этого я закрываю глаза и заставляю себя успокоиться, идти дальше. Я ходила по этой тропе столько раз, что узнаю каждый корень, каждое дерево. Я знаю, что за следующим поворотом увижу оплетающие деревья и кусты дикие лозы, сладкие гроздья винограда сорта конкорд, висящие с благородного лавра, – следы фермы, которая была на этом заросшем лесом холме сотню лет назад. Знаю, что за виноградом тропа станет шире и круче. Я поднимусь на вершину холма и спущусь в ложбину между дюнами, где бежит параллельно морю старая грунтовая дорога. А дальше, поднявшись на вершину следующей дюны, я дойду до деревянной хижины, покосившейся, но все еще целой, построенной во время войны, чтобы следить за приближением немецких подлодок. Мы с Анной играли там в куклы, когда были маленькими. Буду стоять там, глядя на безбрежный океан, мой океан. Я знаю это место. Это мое место, не его.

Пляж широк и красив. Время отлива. Конрад уже по колено в воде. Кожа у него на спине кажется ярко-белой на фоне уродливых красных плавок. На плечах россыпь веснушек. Я с надеждой смотрю, не появится ли на поверхности воды акулий плавник. Потом сбегаю по отвесному склону дюны, держа полотенце так, что оно развевается за моей спиной, как парус.

Сажусь в метре от Джонаса.

– Эй. – Он хлопает по полотенцу рядом с собой, но я делаю вид, что не замечаю.

Конрад ныряет под волну и барахтается. Его толстые ноги торчат из воды, как гигантские пальцы, показывающие знак победы, пока море наконец не позволяет ему принять вертикальное положение.

– Вы что, поссорились?

– Нет, все как всегда: он козел, и я его ненавижу.

– Тогда почему ты так агришься на меня?

– Я не агрюсь. Просто ты испортил хороший день. Ничего страшного.

– Я не портил день, Элла. Посмотри, он прекрасный, идеальный. Даже Конрад рад быть здесь.

– Какое счастье. – Я встаю. – Пойду прогуляюсь по берегу. А вы развлекайтесь. Все равно сэндвичей не хватит на троих.

– Можешь съесть мои, если перестанешь психовать.

– Не разговаривай со мной таким тоном! – рявкаю я и быстрым шагом удаляюсь к линии прибоя, ненавидя себя. Конрад испортил пруд, испортил Бумажный дворец, испортил меня. Но я не позволю ему встать между мной и Джонасом, запятнать единственное, что мне осталось, своими черными чернилами каракатицы.

Конрад прыгает на волнах спиной ко мне. Я нагибаюсь и подбираю неровный камешек – мое сердце, думаю я, со всей силы швыряя его в Конрада, метя в голову. Но я промахиваюсь, и камень исчезает в воде в метре от своей цели. Я всегда бросала, как девчонка, и меня это бесит. Это слабость, которую видят другие. Я смотрю вниз в поисках камня получше. Каждый раз, как волны отливают, на гладком мокром песке появляются сотни маленьких ямок в тех местах, где торопливо зарылись моллюски, прячась от остроглазых чаек в небе. Я нахожу идеальный камень – серый, размером с мандарин, с рельефной белой полосой посередине. Когда я выпрямляюсь, Конрад смотрит на меня. Я кладу камень в карман, чтобы воспользоваться им позже, и ухожу вдоль берега, не останавливаясь, пока он не превращается в незначительную точку на горизонте.