Канун трагедии: Сталин и международный кризис. Сентябрь 1939 — июнь 1941 года

В Москве фактически отвергли германские инициативы и предложения в отношении активности СССР в Афганистане. Причем советские руководители не только отклонили их, но и через неофициальные каналы довели это до сведения британского кабинета.

Все дискуссии вокруг так называемого афганского вопроса представляют значительный интерес. Во-первых, видно, что в германских правящих кругах существовали разногласия по этому вопросу, причем немецкий генералитет не скрывал своих опасений по поводу намерений СССР продвигаться на юг, явно желая сохранить там свое влияние. При этом немецкие генералы прямо ссылались на советские действия в Прибалтике, где Германия утратила свои преимущества. В то же время германский МИД проводил свою линию, продолжая и попытки теснее втянуть Советский Союз в антибританскую борьбу и намекая на возможность соглашения о сферах взаимных интересов.

Во-вторых, эти дискуссии показывали прагматический характер германской позиции по отношению к Советскому Союзу. За ритуальными фразами о новом этапе в отношениях и т. п. стояли чисто конкретные планы и интересы Германии в Европе и в мире. Свидетельством этому могут служить некоторые отрывки из пространной беседы Гитлера с итальянским послом в Берлине графом Маджистрати 2 февраля 1940 г. Помимо оценок хода советско-финской войны и советско-германских отношений фюрер оправдывал последние экономическими соображениями[308].

Говоря о Красной Армии, Гитлер отметил: «Все знают, что это был могущественный инструмент, с ограниченными человеческими и экономическими ресурсами. Но, честно говоря, он теперь сомневается, чтобы Россия могла бы успешно сражаться против Японии, хотя бы и вследствие транспортных трудностей, и мы, немцы, не боимся Красной Армии, хотя в сражениях на Севере или Юге Россия может быть очень существенным военным фактором. Наша главная забота в это время состоит в том, чтобы не иметь эту великую державу против нас» (курсив мой. — А. Ч.)[309].

В таких откровенных выражениях, порой весьма нелестных для СССР, Гитлер обрисовал свои главные цели на новом этапе взаимоотношений с ним: стремление получить зерно, нефть и нефтепродукты, цветные металлы и желание не иметь на востоке недружественного соседа.

И, как показано выше, советские представители постоянно сталкивались с этой явной линией Германии на переговорах. Однако она камуфлировалась весьма дружеской риторикой немецких средств информации, которые, конечно, имели указания на этот счет. Эффект был очевиден. Даже в секретном политическом отчете посольства СССР в Берлине, полученном в Москве в мае 1940 г., говорилось: «Оценивая результаты 1939 г. с точки зрения советско-германских взаимоотношений, следует признать, что истекший год целиком стоит под знаком того огромного поворота, который произошел в этих взаимоотношениях». Германская печать, подводя итоги 1939 г., писала: «Еще многие поколения политиков будут чувствовать всемирно-историческое значение этой даты» («Национальцайтунг». 1940. 10 янв.)[310].