Сестренка батальона

— За мной!

Пехотинцы вынырнули из подъездов, из-за деревьев, выскочили из кюветов. Взрывы гранат, трескотня автоматов, цоканье пуль о камни...

Передние танки рванулись вперед и через минуту влетели на площадь в конце улицы. За ними уже готовы были ринуться остальные машины — ревели их моторы, десантники торопливо запрыгивали на броню, как вдруг частая беспорядочная стрельба где-то позади заставила всех обернуться, остановиться. Высунувшись из верхнего люка, Ежиков глянул назад и тут же исчез в машине.

— Разворачивай коробки, разворачивай коробки! Сто пятый, сто шестой, сто седьмой, разворачивайтесь! — кричал он в шлемофон. «Тридцатьчетверки» съезжали с шоссе, взбурунивая землю, поворачивали обратно, наводили пушки на реденькую дубовую рощу, по которой, стреляя из автоматов, густо бежали немцы. Это было нелепо стрелять из автоматов по броневым машинам, но они бежали прямо на танки и стреляли.

— Занимай оборону! — скомандовал Дремов.

Так близко и так много немцев Наташе не приходилось видеть ни разу. Больше смерти боялась она, что может когда-нибудь струсить. Жестоко борясь с чувством страха, заставляя себя поступать наперекор ему, она ползла к горящему, готовому взорваться танку и в первые доли минуты вся была поглощена своей внутренней борьбой с мыслями о том, что ее убьют, что ее накроет башня взорвавшейся машины или трахнет по голове каток. Но в какую-то секунду страх исчезал, на его месте появлялось другое чувство, оно уже не задерживало, не беспокоило, наоборот, оно вело ее вперед, руководило ею. Она затруднилась бы назвать это чувство, это ощущение собственной силы, гордости и радости от того, что ты можешь сделать почти невозможное, что ты поступаешь, как надо. Она повернулась к танкам и вдруг увидела впереди себя Клюкина. Он словно вырос из-под земли.