Сестренка батальона

— Здравствуй, тетя Наташа, — он протянул руку. Уткнуться головой в ее плечо, как это делал прежде, постеснялся. — Вот я тебе шоколад привез, — сказал он, подавая тяжелую стопку плиток. Ему очень хотелось сказать, что шоколад передал дядя Андрей, но Заярный строго-настрого запретил говорить об этом.

— Спасибо. Попробуем?

Вдвоем уселись они в кожаное кресло.

— Ты не должна лезть в самое пекло, — глуховатым баском говорил Юрка Наташе. — Ты не танк. Тебе надо беречься. — Это тоже были слова Заярного.

— Не волнуйся, пожалуйста. Я не буду лезть в самое пекло. Меня не убьют, и я вытащу еще много-много раненых.

Юрка не принял этого тона, которым они разговаривали прежде, и Наташа почувствовала, что пропустила какой-то момент в его жизни, с которого начался новый — серьезный и взрослый Юрка.

— Да, тебя представили к награде! — сообщил он. — К ордену Красной Звезды. Дядя Боря, писарь, велел тебе по секрету передать.

Наташе хотелось вытереть Юрке измазанные шоколадом уголки рта, но она не решилась. Да, Юрка за этот месяц повзрослел...

Солдаты гурьбой бродили по комнатам особняка, смотрели: как оно в Германии-то? Удивлялись:

— Глянь-ка, свет горит, а! — От электричества в домах за время войны успели отвыкнуть.

Дверь в одну из комнат была заперта. Постучали — никто не отвечает. Постучали еще раз, более настойчиво. Уже отправились было дальше, но в запертой комнате послышался вдруг женский визг и тотчас сухо хлопнули два выстрела.

Солдаты зашумели, заговорили. Кто-то уже барабанил в дверь, кто-то с разбегу долбанул в нее ногами. Множество сапог, кулаков, ладоней било, колотило, стучало в дверь. Ее трясли за ручку, на нее нажимали. И когда наконец ввалились в комнату, увидели, как с широкой деревянной кровати сползает тяжелое, белое тело женщины в ночной сорочке с алым, расплывающимся пятном на груди. У ног ее, на шкуре белого медведя, лежал убитый мальчик, лет одиннадцати, а на окне в петле из шелковых чулок качался, поворачиваясь из стороны в сторону, короткий толстый человечек в высоких, до груди, галифе с подтяжками, в нижней рубахе, с жиденьким пушком на висках и жирном загривке. Мундир его висел на спинке стула.

Кто-то из десантников рванул висящий на шее автомат:

— Сволочь!

— Оставь, браток, горячку, — сказал его товарищ.

«Может, это тот самый, что приказал мою мать и сестренку повесить, — подумал Марякин. — А теперь вот болтается сам...»

На стене, над изголовьем двух широких кроватей картина в тяжелой позолоченной раме, изображающая роскошный сад и полуобнаженную женщину. Тяжелые шторы и жалюзи на окнах. Тумбочки с настольными лампами. Клочки исписанных бумаг на полу.

— Медведи-то наши, — заметил Никита Вовк.

Конечно. Откуда им в этаком тепле завестись, — бросил Иван Иванович, поддев носком сапога пачку писем. Конверты, листки разлетелись по спальне.