Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма
- Автор: Гаузнер Жанна Владимировна
- Год: 1966
- Язык: русский
- Год: Москва — Ленинград
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма». Краткое содержание книги:
Отличительная черта творчества Жанны Гаузнер — пристальное внимание к судьбам людей, к их горестям и радостям.
В повести «Париж — веселый город», во многом автобиографической, писательница показала трагедию западного мира, одиночество и духовный кризис его художественной интеллигенции.
В повести «Мальчик и небо» рассказана история испанского ребенка, который обрел в нашей стране новую родину и новую семью.
«Конец фильма» — последняя работа Ж. Гаузнер, опубликованная уже после ее смерти.
Папа Шенау грозился, что будет жаловаться в советское посольство. На счастье, подоспел Фриц и заступился за Гошу перед отцом.
— Впрочем, — смеялась Елена Васильевна, — то были, кажется, не серенады, а попросту песенки из советских кинофильмов. Он вообще неплохо поет, Георгий, довольно музыкален, а когда затянет русскую песню, особенно «Во поле березонька стояла…» — какой там испанец! Обыкновенный нашенский паренек!
Марта его обучает немецким песням и даже французским, она от матери своей их знает.
Да. Славная молодежь. Им бы только жить под мирным небом.
И нужно, чтоб все разом, скопом, миром этого хотели. Бороться надо за мир. Ведь в любой стране есть люди, которые мирно жить хотят, растить детей, работать. Даже в Германии. Помните, Евстафий Петрович?
— Это теперь каждому понятно: «Даже в Германии». Но в те годы…
Однако и в те годы кто-то ведь должен был начать понимать; верно, Евстафий Петрович? Я это вам не мудрствуя говорю, ведь не политик я какой-нибудь, попросту мать и бабка, да к тому же беспартийная. А вы не смейтесь!
Но в те годы… вы ведь помните, что́ это были за годы — сорок второй, сорок третий…
— Еще бы, — ответил доктор Пермяков. — Я, знаете ли, сына своего Сергея в каждом солдате видел.
— Ваш сын? Убитый?
— Это в воронежском госпитале было, а позднее в тамбовском, куда нас эвакуировали. Ночью особенно. Сон я тогда начисто потерял и с удовольствием подменял в ночные дежурства молодых врачей. Хожу по палатам, и на каждой койке — Серега. И ведь отлично знаю, соображаю, что все это нервы, так вот, поверите ли, я эту галлюцинацию даже в себе культивировал, что ли. Вы говорите — ненависть, кровожадность вас в мальчике пугала, а сам я в те ночи, если бы хоть один вражий сын мне попался… не-ет, не пощадил бы! — воскликнул Евстафий Петрович.
— И правильно! — поддержала его Елена Васильевна горячо. — Но слова-то я ваши вспоминала… ваши мысли. В ту пору я эти мысли Гоше пыталась внушить, да и самой себе.
О личном счастье, о встречах, о любви я больше не думала, нет. Я понимала, что возраст мой вышел, что все это бредни, что надо об этом позабыть раз и навсегда, если не хочешь самой же себе смешной показаться. Но от такого благоразумия иной раз тоскливо становилось. А самая большая тоска — по миру, по Москве; та ни на секунду не оставляла, даже во сне. Тоска по толкотне в метро, по асфальту, по запаху бензина московских улиц, по очереди в раздевалке московских театров (о самих театрах и говорить не приходится!). И приодеться хотелось, и вкуснее поесть. Тут, понимаете ли, в неделю раз «бомбошки» выкупишь, — были такие круглые с повидлом конфетки вместо сахара, — и радуешься. Радуешься, что «валёнки», как в Боровинске говорят, еще не прохудились, что на «барахоловке» ватную стеганку ношеную купить удалось, а хотелось меховое пальто, и белых пышных пирогов, и крепкого сладкого кофе, — все лезло в голову! Но была работа на лесозаводе да Гошка, к которому я что ни день все больше привязывалась.
Я так к нему привязалась, будто сама его родила и выкормила, будто я его, совсем крошечного, черненького, синеглазого, вынянчила сама. А вот любил ли он меня? И вообще любил ли он кого-нибудь, что-нибудь в жизни, — не знала.
В школе дружбы он ни с кем не вел; бывало, встречу его с ватагой ребят, то впереди бежит, то сзади тащится, как-то все сам по себе.
Учился средне, ругать вроде не за что, а хвалить — тоже. Дома — по воду сходит, дров наколет, деду или Зифе по хозяйству подсобит, но только если его попросишь. Сам никогда не вызовется.
Вот только снег ему нравилось разгребать и во дворе и под завалинкой. И снегопады он любил, метели, и мне казалось порой, что у него сердце заледенело, как у мальчика из сказки Андерсена, — я ее когда-то дочке своей читала и хорошо запомнила.
А с января начиная такие пошли снегопады, что даже дед наш Темушкин не видывал подобных.
И вот, помню… будто вчера это было, а сколько минуло лет… иду с работы под вечер, а от лесозавода до дома километра с четыре. Снег валит — тихий, неторопливый, сухой, большие хлопья плывут вокруг меня, даже голова кружится, и чудится, весь Боровинск потонет скоро в снегу; заметет городок с его маленькими домами и огнями в оконцах, разве, только старая каланча одна будет торчать, а потом и ее не станет.
А иной раз гасли огни и фонари, электростанция выключалась, и жутко становилось: мне в каждой шавке мерещился волк, — ведь не очень-то я храброго десятка!
И вот однажды, в такой предвечерний час, иду домой — и вижу: стоит на углу маленькая коренастая фигурка — Гошка!