Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма
- Автор: Гаузнер Жанна Владимировна
- Год: 1966
- Язык: русский
- Год: Москва — Ленинград
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма». Краткое содержание книги:
Отличительная черта творчества Жанны Гаузнер — пристальное внимание к судьбам людей, к их горестям и радостям.
В повести «Париж — веселый город», во многом автобиографической, писательница показала трагедию западного мира, одиночество и духовный кризис его художественной интеллигенции.
В повести «Мальчик и небо» рассказана история испанского ребенка, который обрел в нашей стране новую родину и новую семью.
«Конец фильма» — последняя работа Ж. Гаузнер, опубликованная уже после ее смерти.
Щепки пылали ясным огнем, а в Гошкиных глазах прыгали искорки, и такое на него вдруг безудержное нашло веселье, так он хохотал и кувыркался около печки, болтал ногами в воздухе, гримасничал, что и нас с дедом и Зифой заразил своим весельем. И мы тоже принялись хохотать, как пьяные какие-то. Дед помирал со смеху, колотил себя по коленке, руками размахивал, а Зифа, уж на что угрюмая, неулыбчивая была женщина, так и она принялась смеяться, раскосые ее глаза совсем пропали.
А я… на меня просто неистовый смех напал — «смешинку проглотила», как Ирочка говорила когда-то; то ли действительно потешно он кувыркался и гримасничал, Гошка, и кричал, чуть шепелявя на свой манер, то ли уж очень много я пролила до этого слез и какая-то разрядка наступила, не знаю. А только и впрямь мне было весело смотреть, как пылают «щепки-фрицки», и я никак не могла остановиться, хохочу, да и все!
А ночью у Гоши был жар, — простудился, наверное, — не мог уснуть, болтал и болтал.
Он уже ходил в школу в ту пору, и я решила посоветоваться с его учительницей, да, кстати, выяснить, как он ведет себя в классе.
Учительницу, Евгению Петровну или Павловну, уж не помню, вы, может, знаете. Она и сейчас, возможно, преподает в Боровинске. А тогда, в сорок втором году, только что окончила пединститут. Ей было лет двадцать с небольшим, а на вид и того не дашь. Мордашка круглая, локоны по плечам, подхваченные ленточкой, как носили в те годы, губка вздернутая, а взгляд суровый.
Я рассказала ей про Гошкины выходки. Она выслушала внимательно и говорит:
— Если у него таким манером выказываются ненавистнические чувства к врагу, то и пусть.
Я сказала, что меня пугает этакая кровожадность в двенадцатилетнем мальчике.
Женя на меня поглядела сурово и спросила, кто у меня на фронте. Я ответила, что никого.
— А у меня… жених, — сказала Женя.
Ей захотелось испепелить меня взглядом, а у самой губы и подбородок запрыгали.
А я чувствую — до корней волос краснею…
…Ходила я к Кауровой. Попала к ней в счастливый для нее день: утром получила письмо с фронта, и всё ей казалось простым и радостным. И войне скоро конец, и муж ее обязательно невредим останется, и второй фронт вот-вот откроется; тогда уж поговаривать об этом стали.
Побеседовали мы с ней о Москве, о нашей далекой милой родине. Нина Михайловна сообщила мне, что квартира ее цела и вещи тоже.
А я сказала, что у меня нет больше жилья в Москве.
— Будет другое! — воскликнула Каурова. — Подумаешь!
И о Гоше я рассказала, о его страхах и приступах ярости.
— А вы его нашлепайте, — посоветовала Каурова, — это я вам не как врач говорю, а как мать двух шалунов. Уж раз взяли его себе за сына, так и ведите себя как мама, не бойтесь.
И снова о Москве, о письме, о втором фронте и о том, что ей после вашего отъезда и за ларинголога, и за гинеколога, и за дерматолога приходится работать; слава богу, из Одессы приехал старичок хирург, а то и аппендиксы резать бы пришлось.
В общем… не до меня ей было, Нине Михайловне.
…Была я у Ромашовой, у секретаря райкома (вот уж совсем забыла, как же ее звали). В те годы, куда ни придешь — всюду женщины работали. А я все еще не работала, и это мучило меня, да и жить становилось с каждым днем все труднее. Ведь большинство женщин получало по аттестату сверх своих заработков, ну а я, конечно, ничего не получала. Были у меня кое-какие вещи (я любила хорошо одеваться, да и сейчас люблю, хоть и бабушкой стала). Ну… кое-что продала на «барахоловке», как в Боровинске говорили, кое-что обменяла на продукты; вспоминать теперь об этом неинтересно. А работать не работала, тосковала по «Агромашу», а там, в Боровинске, всё, кроме дедова домика, мне казалось чужим. И кому, думалось, тут нужны машинка да стенография. Размагнитилась я несколько после дочкиной смерти и с Гошкой возясь.
По поводу работы я и ходила к Ромашовой.
Очень она мне, помню, понравилась. Правда, на первый взгляд несколько суховата и бесцветна, волосы зализаны. А как улыбнется — зубы белые-белые, вот запомнилось!.. А глаза чуть насмешливые.
Выслушала она меня и говорит: «Все это очень хорошо, что вы в течение ряда лет работали секретарем директора крупного московского завода, а только секретарствовать вам тут, товарищ, негде».
И вдруг спрашивает: «У вас дочка осенью умерла? И вы взяли мальчика-испанца на воспитание? Слышала».
Я ей тут же все рассказала про Гошу и даже не утаила, что он таскал вещи и в детдоме и у меня.