Вологодские заговорщики

— А ходить там нужно знаючи, потому — на костистом прибрежье вода ярится, а коли несхожие ветры падут — так беда! И все твое дельце провалится в канский мох!

Познакомился он и со старыми вожами, жившими на покое, навещал их вместе с Теренком, даже помогал выходить на пристань, а уж послушать их было великим удовольствием. Вож на Севере — важнее воеводы, потому что воевода в море не ходит, а вож знает каждый подводный камушек, всякую причуду ветров и течений.

И вот внук прибежал с настоящей новостью: вдали показалось судно под многоярусными парусами, перед ним идет коч, с которого то и дело совершают промеры глубины.

— А на судне, поди, наши вожи! Или урманские, придет — узнаем!

— Стой, стой! — закричал Деревнин. — Помнишь ли, что должен делать?

— Да знаю, знаю, сколько уж раз говорили! Не упускать из виду Савву Дементьева, Третьяка Иваныча, Шипицына, Неустроя Иванова! И, коли замечу у кого-то из них письмо — сделать так, чтобы оно ко мне попало.

— Или вообще ни к кому не попало. Пусть лучше на дно уйдет, чем в Англию. Поди сюда.

Деревнин хотел всего лишь перекрестить внука, но вдруг обнял его. Гаврюшка не был избалован дедовой лаской, но ему было не до умопостроений — он помчался обратно на пристань. А вот Деревнин остался в странном состоянии — слезы на глаза навернулись. Слыхал он, что старики порой делаются слезливы, так то другие старики, не побывавший в разных опасных переделках подьячий…

А Гаврюшка, снаряженный как положено, с чернильницей на поясе, пеналом и с полудестью бумаги за пазухой, мчался к пристани, где ждали судна Теренко и новые приятели, где его, поди, уже обыскался Третьяк Яковлев. Нужно было находиться при хозяине, одновременно следя, при ком из вологодских купцов будет толмач. Толмача Гаврюшка уже знал в лицо — это был один из тех англичан, что поселились на Севере еще при покойном государе Иване Васильевиче, знали и московскую речь, и вологодскую, и поморскую говорю, которая не всегда простому русскому человеку была понятна. Его уже и звали по-свойски — Петром Петровичем.

Там же, вместе с купцами, стояли иноки и со знанием дела толковали о ценах на овес и ячный солод. Гаврюшка удивился: как так, им же мирскими делами заниматься не положено. Он не знал, что обители, стоявшие на пути в Холмогоры и в Архангельский острог, скупали товар по одной цене, продавали по иной и с того богатели. Тот же ячный солод — можно было взять в Вологде сто четвертей за одиннадцать рублей, уже в Холмогорах четверть стоила пятнадцать копеек, а кому привычнее на деньги переводить — так тридцать денег. И иноки очень ловко со всеми этими числами управлялись.

Ворвавшись в толпу, Гаврюшка пробился поближе к воде и замер от восхищения. Корабль был сказочно красив.

На носу его была огромная, искусно вырезанная из дерева львиная голова с передними когтистыми лапами. Лев вздыбил гриву, скалился и только что не рычал.