Грани сна [litres]

– А вы знаете, что Сергей Эйзенштейн жил в этом доме? – вопросил Лев Ильич. – Он мой добрый товарищ, между прочим, коллега и учитель!

– Да, он жил в квартире номер два, – отозвалась Дарья Марьевна. – Такой был барин, и не подходи! – и после этого пояснила Лавру, которого только что зазвала в их комнату Лина: – Лев Ильич сотрудник «Мосфильма», ассистент режиссёра. Сейчас они с Сергеем Михайловичем снимают новый фильм! Называется «Александр Невский».

– Собственно, уже сняли, – гость нацелился в тарелку с печеньем, уцапил одно, и отправил в рот. – Идёт монтаж и озвучка. Сам товарищ Сталин контролирует процесс! Скоро премьера. Вы, молодой человек, бывали на киностудии?

Лина прыснула в кулачок.

– Что в этом смешного? – деликатно удивилась бывшая графиня Апраксина, а ныне работник Наркоминдела Дарья Марьевна Пружилина.

– Лев Ильич меня не узнал, – улыбнулся ей Лавр, и обратился к помощнику режиссёра: – Мы с вами знакомы, а встречались как раз на «Мосфильме».

– Да? Правда? – спросил Лев Ильич.

– Как интересно! – продолжала удивляться Дарья Марьевна.

– Когда снимали «Петра Первого», – напомнил Лавр. – Я приезжал вместо профессора Силецкого.

– А! Да! Верно! Суровый обличитель исторической неправды! Помню! – Лев Ильич натужно рассмеялся, и обратился к дамам: – Вы не представляете, какой он устроил нам урок истории. Всё, что мы снимали, раскритиковал.

– Да уж, – признался Лавр. – А хотите на спор, когда выйдет фильм про Невского, я и его раскритикую.

– Критиковать и без вас много желающих. Из-за таких вот критиканов пришлось дважды переписывать сценарий. Один умник дал рецензию, что авторы сценария полностью исказили историю Руси XIII века. А ведь Сергей Михайлович Эйзенштейн и не должен буквально экранизировать события! Это не учебник, это кинофильм, в котором неизбежны отступления от исторической правды, романтизация, как, например, в романе Дюма про трёх мушкетёров. Вы знаете, что Дюма всё сам сочинил, вопреки истине?

– Конечно, знаю.

– А стали бы вы ему пенять за это?

Лавр когда-то жил в Вене, к старости разбогател, и весной 1832-го из любопытства поехал в Париж. Лучше бы он этого не делал. В городе шло восстание: баррикады, гильотины, расстрелы. Может быть, правительственные войска перебили и не очень много народа, но запашок из предместий, где из-за холеры перемёрли десятки тысяч бедняков, добавлял в статистику сумятицы… Александра Дюма-père он видел, причём видел на второй день после появления в газетах лживых сообщений, что роялисты его расстреляли – но разговаривать с ним случая не представилось. А «Трёх мушкетёров» Дюма тогда ещё не написал.[49]

Теперь он, конечно, не стал об этом рассказывать, а просто заметил, что представления о чести в те времена, которые описал в своём романе Дюма – то есть в начале XVII века, были весьма специфичны:

– Они бы вам не понравились, Лев Ильич. Вы ведь из простых?

– Это что вы имеете в виду, молодой человек? – возмутился кинодеятель.