Первая гражданская война в Риме

Карбон оказался в весьма щекотливом положении. Плебейские трибуны призывали его в Город для проведения выборов консула-суффекта[695] взамен погибшего Цинны, но он, естественно, предпочитал оставаться на вершине власти один. Трибуны стали угрожать ему лишением власти (!)[696]. Карбон — очевидно, не желая обострять обстановку — приехал, наконец, в Рим, но отложил выборы под предлогом неблагоприятных знамений[697]. Затем молния ударила в храмы Луны и Цереры в Городе, и авгуры перенесли выборы на день летнего солнцестояния. В дальнейшем вопрос о назначении консула-суффекта; судя по всему, не поднимался, и Карбон до конца года оставался единственным консулом[698].

Тем временем в Рим прибыли послы от Суллы[699]. По словам Аппиана, опальный проконсул в новом письме заявлял, что никогда не станет другом людей, совершивших такие преступления: (т. е. марианцев), но если государство предоставит им возможность спастись, он возражать не будет (τή πόλει δ’ ού φθονήσειν χαριζομένη τήν σωτηρίαν αύτοΐς). Что же до безопасности, то и ему, и тем, кто нашел убежище в его лагере, обеспечит ее войско Суллы. Он также требовал признать за ним его проконсульскую власть, должность авгура, имущество и т. д. (Арр. ВС. I. 79. 360-361).

Любопытно, что Сулла, говоря о судьбе вождей марианского режима, не отвечал на предложения сената, а развивал тему, поднятую им самим в первом письме. Означают ли слова Аппиана, что опальный проконсул готов был пойти на амнистию своих врагов, как иногда считается[700]? В этом позволительно усомниться — речь шла явно об изгнании, которое означало для Карбона и остальных руководителей режима не только крах политической карьеры — они оказывались полностью во власти Суллы, который в любой момент мог расправиться с ними в нарушение всех обещаний.

В эпитомах же Ливия (per. 84) сообщается лишь о том, что будущий диктатор ограничился просьбой об амнистии изгнанникам. Эта версия чрезвычайно выгодна для него, о других пунктах его письма ничего не сказано, что, впрочем, может объясниться избирательностью эпитом, однако в том виде, в каком она изложена их составителем, воспринимать ее как достоверную не приходится. Возможно, у Ливия речь шла о том, что это было главное условие Суллы[701], который, по мысли писателя, ео ipso заботился не о себе, а о других, тогда как марианцы, отказываясь от соглашения, руководствовались исключительно эгоистическими соображениями.

Сенат рассмотрел требования мятежного проконсула и пришел к решению о роспуске армий обеих сторон. Эпитоматор Ливия (per. 84) уверяет, будто имелись в виду прежде всего войска Карбона (pulsus est, senatusque consultum per factionem Carbonis et Marianarum partium factum est, ut omnes ubique exercitus dimitterentur). Однако это лишь трактовка римского писателя (если она точно передана в периохах), крайне неприязненно относившегося к марианцам и стремившегося продемонстрировать поддержку Суллы сенатом. Но проигрывал от такого решения тот, чьи легионы обладали большей боеспособностью, т. е. Сулла, а потому решение сената подразумевало в первую очередь его, а не марианцев[702]. Это был своего рода ответ сената на похвальбу победителя Митридата тем, что безопасность ему обеспечивает армия. Его власть проконсула, таким образом, аннулировалась не только юридически (это сделали давно, объявив его hostis), но и фактически. Об удовлетворении требований Суллы речи не шло, он по-прежнему оставался hostis. Ему опять предлагалось положиться на милость сената.