Четыре войны морского офицера. От Русско-японской до Чакской войны

– Выбирай, помалу, на лебедке!

Но едва тело Племьянова отделилось от днища трюма и стало медленно подыматься на Божий свет, как настроение его, как это часто бывает с сильно пьяными людьми, вдруг резко переменилось: вместо шуток и острот из уст его полилась неудержимым потоком отборнейшая матросская ругань, перемешанная пьяными слезами и всхлипываниями. Пока он сделал довольно длинное воздушное путешествие с днища парохода до надежного места под банками ошвартованного у его борта моего баркаса, я успел наслушаться немало смачных комплиментов не только по собственному своему адресу, но и по адресу всех господ офицеров эскадренного броненосца «Орел» до его командира включительно.

Отправив пьяного Племьянова на броненосец с краткой объяснительной запиской для вахтенного начальника, я приступил к опросу вылезших из трюма людей, чтобы выяснить, каким образом и откуда раздобылись они спиртным, однако – безуспешно. Все они, по-видимому сговорившись, отвечали одно и то же:

– Так что, не могу знать. Мне дал выпить такой-то. – И один указывал на другого. Я махнул в конце концов рукой и приказал им садиться в шлюпки.

– Ладно, там на броненосце разберемся. Садись, красавцы, в шлюпки. Кто попьянее – ложись под банки.

В тот же вечер загадка разъяснилась. С немецкого парохода обшарпанная шлюпка с грязными гребцами привезла на имя нашего командира пакет. В нем оказалось письмо командира парохода и довольно длинный счет на вина и коньяки, по которому командир парохода убедительно просил уплатить подателю пакета – его буфетчику. Оказалось, что пароходная кладовая своей задней, почему-то деревянной стенкой выходила в кормовой трюм. Мои молодцы, по-видимому, чутьем, сквозь доски, почуяли за тонкой перегородкой спиртное и, отодрав несколько досок, проникли в кладовую. Счет оказался довольно солидным. Но – «noblesse oblige», – и ревизору было приказано уплатить по нему полностью.