Четыре войны морского офицера. От Русско-японской до Чакской войны

Однажды, дежуря на «Суворове», я получил приказание от дежурного флаг-офицера привезти к адмиралу капитана парохода «Esperance». Пристав к пароходу и поднявшись по его крутому трапу на палубу, я был встречен толстым пожилым человечком, с розовым лицом, холеными усами и бородкой, подстриженной а lа Henri IV, в элегантном штатском костюме, готовым, по-видимому, съехать на бережишко.

– Могу ли я видеть капитана? – спросил я его.

– Весь к вашим услугам, я – капитан «Esperance», – ответил мне толстяк с самой обворожительной улыбкой.

– В таком случае, капитан, прошу вас незамедлительно последовать со мной на броненосец «Князь Суворов», так как вас приглашает к себе адмирал Рожественский.

Обворожительная улыбка при этих словах сразу же исчезла с лица любезного француза, которое вдруг приняло какое-то растерянное выражение, но он быстро овладел собой и, вновь расплывшись в улыбку, проговорил:

– Весь и всецело в распоряжении Его Превосходительства.

Пока мы шли на катере на «Суворов», француз поддерживал самую непринужденную, веселую болтовню, точно мы с ним отправлялись к своим закадычным друзьям или же на веселую пирушку. Посматривая на своего веселого и жизнерадостного собеседника, я не без злорадства думал:

– Как-то ты будешь выглядеть на обратном пути…

Что же касается самого француза, если он и предчувствовал ожидающую его неприятность, то во всяком случае великолепно владел собою.

Прибыв на «Суворов», я передал моего пассажира дежурному флаг-офицеру, который повел его к адмиралу, сам же я остался на палубе в ожидании дальнейших распоряжений. Прошло томительных две-три минуты, как вдруг из открытого люка адмиральского помещения послышались крики, но какие крики! Их действительно можно было сравнить с ревом тигра. От того места, где я находился, разобрать отдельных слов было нельзя, но я сомневаюсь, что их мог разобрать в этом реве раненого тигра и сам виновник адмиральского гнева, хотя в первое время слышались иногда какие-то робкие реплики бедного француза, вызывая всякий раз новый и сильнейший взрыв криков. Впрочем, в скором времени француз замолчал совершенно и уже окончательно. На броненосце все как бы замерло, и одно время слышался лишь рев адмиральского голоса… Вдруг настежь распахнулась дверь штабной рубки, выходящей на палубу, и оттуда вылетел, как бомба, несчастный капитан парохода, но, Боже, в каком виде: красный как рак, с крупными каплями пота на лбу, с вытаращенными от ужаса глазами. За ним в дверях рубки появилась разъяренная физиономия адмирала, который, увидев меня, крикнул мне: