Четыре войны морского офицера. От Русско-японской до Чакской войны

За несколько дней до нашего ухода из Мадагаскара мне пришлось разгружать баркасами немецкий пароход-угольщик, который нужно было освободить от остающегося у него небольшого запаса угля. Большая часть данной в мое распоряжение команды работала в трюмах, насыпая мешки. Работа уже подходила к концу; уголь еще оставался лишь в кормовом трюме, да и то на самом дне его, ибо обнажилась уже труба гребного вала. Вдруг, к великому моему изумлению, я стал замечать среди людей моих, и именно работающих в трюме, какую-то ненормальную, повышенную веселость: из трюма поминутно доносились взрывы громкого хохота. Спустившись со спардека, откуда я руководил работой, я подошел к краю трюма и, заглянув туда, сразу разгадал причину царящего там веселья: большинство моих молодцов было пьяно, как на хорошей свадьбе.

– Что за чудеса в решете? – подумал я, – откуда, подлецы, раздобыли спиртное? Ни один мальгашеский катамарак[93] и близко не подходил к пароходу. К тому же все мои люди, работающие наверху и на баркасах, трезвы как стеклышко, а пьяны только те, что в трюме. Не в угле же, черт возьми, они раскопали спиртной клад?!

Продолжать разгрузку с полупьяной командой было уже рискованно: сильно потрепанные мешки зачастую срывались при подъемах с гака пароходной стрелы и тогда пятипудовый мешок со страшной высоты летел обратно в трюм, где работали люди; тут и трезвому – дай Бог увернуться!

– Стоп грузить! Вылезай, ребята, наверх! – крикнул я вниз. Черные как негры от угольной пыли, с перехваченными бичевой рукавами и штанами рабочего платья, с чехлами вместо фуражек на головах, полезли мои полупьяные «ребята» наверх по скобкам вертикального железного трапа, ведущего на палубу с самого днища трюма. Один из этих молодцов, по фамилии Племьянов, был пьян до такого состояния, что пускать его подниматься самостоятельно было более чем рискованно: он неминуемо бы сорвался и разбился. Я решил поднять его стрелой. Но для этого его надо было предварительно связать.

– Эй, вы, там внизу, красавцы, – крикнул я остававшимся еще в трюме, – свяжите Племьянова, чтобы я мог поднять его стрелой!

Дружный взрыв хохота послышался мне в ответ из глубины трюма. Никто и пальцем не пошевельнул, чтобы исполнить мое приказание, а сам Племьянов, чувствуя себя героем и центром внимания и вне моей досягаемости у себя в преисподней, расставил широко ноги, подбоченился и, подняв кверху свою вымазанную углем черную рожу, принялся изощрять над моей персоной свое пьяное остроумие, подбадриваемый одобрительными возгласами и взрывами хохота своих, таких же черномазых приятелей.

Положение мое становилось не из приятных. На спардеке парохода собралась кучка немцев из пароходной администрации, с живейшим любопытством наблюдавших за этой веселой сценкой. На мое счастье, как я уже говорил, не вся моя команда была пьяна: работавшие наверху были совершенно трезвы. Этим я и воспользовался. Отобрав трех, поздоровее, молодцов, я дал им конец и строп и лично отдал им приказание спуститься немедленно в трюм и связать Племьянова по рукам и ногам. Мера оказалась быстрой и радикальной, ибо мои молодцы, подстрекаемые, по-видимому, чувством зависти и обиды, что спиртным раздобылись низовые, а им наверху не очистилось, что называется, ни синь-пороху, – очень охотно и с изумительной быстротой исполнили мое приказание. Не прошло и пяти минут, как Племьянов изображал уже собою куль, аккуратно перевязанный и остропленный, и я уже командовал машинисту на лебедке: