Грейс Келли. Жизнь, рассказанная ею самой

Отправив письмо, понимала, что оно снова получилось сумбурным, восторженным и малоинформативным.

– Конечно, ответа на такое нелепое послание, Грейси, можешь не ждать! Князь только посмеется над наивной восторженностью глупышки, не способной толково выразить свои мысли! – укоряла себя совершенно серьезно, даже со слезами на глазах. Казалось, судьба дала мне шанс, а я его бездарно упустила.

Не помню, чтобы такое самобичевание помогло бы в следующий раз написать более внятно или успокаивало, но сделанного не вернешь, я обреченно ждала, что князь прекратит переписку, давала слово, что «в следующий раз…». Ренье отвечал, снова приходило умное, ироничное послание на нескольких листах, я читала, обливаясь слезами от счастья и восторга, снова писала то, за что потом себя кляла.

Позже Ренье говорил, что именно безыскусность моих посланий произвела на него самое большое впечатление, холодные, отредактированные письма означали бы, что я стараюсь произвести определенное впечатление, а так видны собственные, «непричесанные» мысли, которые ему импонировали.

После каждого его письма я старательно выкорчевывала или загоняла глубоко-глубоко внутрь не только малейшую надежду на получение следующего письма, но и размышления о том, почему князь пишет американской девушке. Едва знакомые в обычной жизни люди, видевшиеся всего один раз и то на официальной встрече, редко после этого переписываются, особенно если они не имеют семей, но вполне подошли к тому возрасту, когда таковые иметь полагается.

О том, что заставляет Ренье писать мне, я старалась не думать. Не желание же рассказать американке о Монако, ведь ни в одном письме он не посетовал на то, что в Америке о его стране ничего не знают (это так, многие даже путали Монако с Марокко, ужасаясь моей будущей жизни в пустыне с жарой и верблюдами). Напротив, мне казалось, что он не стремится, чтобы о переписке узнали. Я честно скрывала.