Чернобог (СИ)

Чертежи и планы инженерных решений одного Берзарина перемешивались в папке с творчеством другого. Из Тима рос увлечённый график, хотя бы потому, что за хорошо выполненные арты можно было получить похвалу отца. Тим готовился поступить в художественную академию и рисовал так часто, как мог. Любимым предметом в школе для него стало ИЗО, и зачастую мальчик оставался на факультативы до самого вечера. До седьмого класса — из любви к изобразительному искусству. А потом старичок-учитель, занимавшийся с Тимом с начальной школы, ушёл на пенсию. И на преподавание ИЗО пригласили Эдуарда Геликовича, молодого одарённого художника с безупречным чувством стиля. Тим впечатлился Эдиком с первой встречи — есть такие люди, которые мгновенно проникают в душу, зажигая там звёздное небо. Эдик, рослый, опрятный, с выражением вечной растерянной мечтательности на небритом лице и особым флёром магнетизма стал любимым учителем Тима и его недосягаемой мечтой. Эдик рисовал лучше отца-Берзарина, и уже за это можно было увлечься им по-серьёзному. А ещё он бесподобно рассказывал о великих талантах прошлого. На уроках Эдуарда Геликовича Тим будто подвергался гипнозу, и, как заворожённый, глотал каждое слово учителя, старался сохранить в памяти каждый взлёт бледной руки и движение бровей. На факультативах Тим часто ловил себя на том, что не ведёт карандашом линию наброска, а отслеживает действия Эдика в классе. То, как он закидывает ногу на ногу или ходит размеренными шагами, заложив руки за спину, и аромат апельсинового одеколона летит шлейфом за ним. Когда же любимая клетчатая рубашка¹ учителя останавливалась у мольберта Тима, сердце того тоже замирало на пару ударов. Тим не мог справиться с этим чувством, с каждым годом становившимся всё крепче. Он прилагал все старания, чтобы понравиться Эдику, а тот только рад был успехам талантливого ученика. Тим получал похвалы и замечания, и каждое было для него бесценно. Учёба в школе стала праздником. Тим нашёл друга. Он обрёл родственную душу.

...В тот день сочинение на литературе казалось особенно долгим. «Причины моральных страданий героя повести «Камни в холодной воде» — Тим предпочёл выбрать тему наиболее сложную из всех заданных. Он знал, что написав на отлично философские размышления о несовершенствах характера профессора Ильинского, выбьет себе пару лишних баллов у учительницы, которая была без ума от повести. Тим дописал заключение и положил листок на стол. Учительница кивнула и сказала Тиму:

— Берзарин, раз закончил раньше, помоги девочкам в зимнем саду цветы полить.

— Полина Игоревна, вы ж знаете, от меня все цветы дохнут, — напомнил Тимофей, угробивший своей заботой уже не одну пальму или монстеру. — Я в актовый зал, Эди… Эдуарду Геликовичу с украшением ко Дню Победы помогать.

— Ах! Иди, — махнула карандашом русичка.

— Спасибо большое.

Тим подобрал рюкзак из общей кучи и чуть ли не бегом поспешил в другое крыло школы. Актовый зал встретил его запахом пыли и старой мебели. Эдик, разложив на сцене рулон стенгазеты, наносил на бумагу наброски фигур солдат. Готовился военный праздник, как сказали ученикам, директор пригласил ветеранов армии на представление. Эдик, завидя Тима, откинул светлую прядь со лба и широко улыбнулся, поманил к себе рукой. От такого простого жеста у Тима мигом вспотели ладони, и он ощутил нечто, близкое к лихорадке. Эдик, определённо, был его помешательством и болезнью сердца. И великой отрадой.

— Ты сбежал с урока? — нежный голос Эдуарда Геликовича пробирал до поджилок.

— Нет, — Тим деликатно приблизился. — Я… Я просто написал сочинение, отпустили пораньше. И я пошёл к тебе… Помогать.

У них с Эдиком давно сложилось негласное правило — общаться на «ты» в неформальной обстановке, и Тим очень этим гордился, хоть и всё равно испытывал внутренний трепет, называя учителя так панибратски.

— Очень хорошо, — Эдик поднялся и потрепал Тима по плечу. Его зелёные глаза под бархатными ресницами светились теплотой. — Займёшься флагом и надписью. А солдат я доделаю сам.

Тим нахмурился. У него отлично получались ровные, чёткие штрихи, но вот насчёт выражения лиц и глаз даже Эдик делал ему замечания. Не злые, но досадные. Все попытки добыть референсы и поучиться вместе тоже не приводили к успеху. Тим не мог изобразить живые лица. Просто не дано было. Он занялся цифрами и некоторое время старательно выводил линии «девятки». Потом помимо воли отвлекся на Эдика. Длинная, светлая, кудрявая прядь в солнечном луче от неплотно прикрытой шторы, томно опущенные над наброском ресницы, игра эмоций на лбу — Эдик проживал бой за каждого солдата, которого он рисовал. Тим прижал карандаш к сердцу и не мог свести с учителя восторженного взгляда. Эдуард Геликович косо глянул на притихшего ученика. И вдруг спросил:

— Я так тебе нравлюсь?

— Ох! — Тим мгновенно залился краской и поспешил вернуться к надписи. Он заводил карандашом по букве, чувствуя, что сердце спешит покинуть тело, прыгая где-то в горле. Эдик подсел ближе.

— В этом ничего плохого нет, — пальцы с грубой мозолью от карандашей и кисточек слишком нежно и неторопливо провели по едва опушившейся щеке Тимофея. Будто специально, чтобы помучить его. — На следующий год тебе никто слова поперек не посмеет сказать.