Электронная книга - «Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы)». Краткое содержание книги:
Николай Павлович Анциферов (1889–1958) — выдающийся историк и литературовед, автор классических работ по истории Петербурга. До выхода этого издания эпистолярное наследие Анциферова не публиковалось. Между тем разнообразие его адресатов и широкий круг знакомых, от Владимира Вернадского до Бориса Эйхенбаума и Марины Юдиной, делают переписку ученого ценным источником знаний о русской культуре XX века. Особый пласт в ней составляет собрание писем, посланных родным и друзьям из ГУЛАГа (1929–1933, 1938–1939), — уникальный человеческий документ эпохи тотальной дегуманизации общества. Собранные по адресатам эпистолярные комплексы превращаются в особые стилевые и образно-сюжетные единства, а вместе они — литературный памятник, отражающий реалии времени, историю судьбы свидетеля трагических событий ХХ века.
Завтра едем в город за билетом. Возвращаюсь с Христей. Выеду, скорее всего, 23‐го вечером. Мне нужно быть в городе 18‐го проститься с Ниной. 18‐го возьму билет на почтовый. А еще раз ехать в город — это хуже, чем сократить здесь жизнь на один день.
Мне грустно ехать в Москву без тебя. Но прошу тебя очень — жить до последней возможности в Можайске.
Действительно, меня ждало твое письмо. Ты меня спрашиваешь — волнуюсь ли я за тебя. Я очень волновался и был как-то напряженным, пока не получил твоих писем от Кончаловских. Но, конечно, и такая тревога, так сказать, иррациональная тревога любви к тебе в разлуке, конечно, знакома и мне. Меня очень тронул твой рассказ о твоем испуге за меня. Я действительно чувствую твой взгляд, следящий за мной в разлуке. Очень, очень радуюсь, что ты наслаждаешься тишиной. И мне очень хочется тишины, очень.
От Гогуса — открытка. Он в Ялте, в санатории, но дела его плохи. У него каверны, и туберкулез принял открытую форму — найдены палочки. В связи с приказом, опубликованным 15-го, у меня окрепли надежды на улучшение его жизни. Итак, он не получил ни моей, ни твоей открытки.
Да, кругом много грустного. И все же, сколько ни ложится на душу горя и своего и чужого — а жизнь все же хороша, и хочется жить, очень, очень. А когда чувствуешь, что силы уходят и от жизни веет холодом, а на душе усталость — я думаю, что у меня есть ты, что ты еще любишь меня. Только знай, что и от полноты радости жизни я тянусь к тебе. А вот жизненный сор, которого немало нанесло на меня за этот месяц, этот сор — я хочу нести один. Так, как мне вот хотелось, чтобы ремонт кончили без тебя и чтобы ты вернулась из своей поездки в убранную комнату с цветами. Я очень жду нашей встречи и страстно тянусь к нашей поездке. Вчера вечером был у Остроумовой-Лебедевой. Она мне много рассказывала о жизни в Коктебеле. И знаешь, моя основная мечта — это поездка на восточное побережье[348]. Все остальное для меня путь.
С Остроумовой-Лебедевой мне очень интересно. Она рассказывает о Брюсове, Белом, Волошине. Всех их она рисовала. Ко мне она очень хорошо относится. Завтра именины Сергея. Мне жаль, что столько предстоит суеты: поездка в город, проводы, билеты. Все же надеюсь вечер провести хорошо. Он в хорошей полосе, и мне с ним бывает хорошо, хотя общее состояние неудовлетворенности остается в силе. Отношения его с сестрой много лучше. Круглов[349] прислал ему очень славное письмо. Зовет к себе с согласия матери. Сергей ему тоже хорошо ответил. Читаю ему драмы Чехова. Танюше — Гофмана. Себе «Записки» Скрябина[350].
Привет твоим хозяевам и спасибо.
Ну, до свидания. Целую горячо.
Твой Коля.
18 ноября 1937 г. <Москва, Таганская тюрьма>[351]
Сонюшка, любимая моя, посылаю тебе мое заявление прокурору[352]. Если ты его одобришь — своей светлой головой, — дай ему ход.
Пишу тебе, но у меня нет ощущения беседы. Мне все еще кажется, что я пишу тебе одно из тех многочисленных писем, которые шептал тебе по ночам[353], когда в камере наступала тишина и я мог начать одинокую безответную беседу с тобой, моя дорогая.
На днях я дежурил у печки ночью и, глядя в огонь, много вспоминал. Теперь мне редко хочется вспоминать: больно. Сейчас я весь в ожидании весточки от тебя. Мне прямо не верится, что еще когда-нибудь я увижу твою руку. Очень волнует меня и судьба детей, в особенности Сережи. Главное, что волнует меня, — это их моральное будущее.
Получила ли ты мои письма-записочки в самодельных конвертах? Если ты не в Москве, переслали ли их тебе. Я не могу поверить, что приговор не будет отменен или изменен. Бодрости я несмотря ни на что не теряю. Я надеюсь найти смысл и интерес к моей новой жизни, даже если она будет моим последним жизненным этапом. Мне в этом поможет добросовестный труд в настоящем и сознание хорошо прожитой жизни в прошлом.
Стараюсь представить себе твое душевное состояние и твою жизнь — жена моя. И еще раз пишу тебе: устраивай свою жизнь, не считаясь со мной. Меня очень тяготит мысль, что принес тебе столько горя, которое не искупится тем светлым и прекрасным, что было у нас с тобой. Но все же не забывай меня окончательно, но хоть изредка вспомни обо мне, и вспомни не только Фирсановку, Б. Афанасьевский, Гагры, Киев и т. д., но вспомни обо мне так: «А думает ли он сейчас обо мне?» А обо мне не горюй много. Я хочу остаться светлым и ясным в твоей душе.
вернуться
348
Восточное побережье Крыма — направление в сторону Никитского сада и Коктебеля, территория, где прошло детство Анциферова.
вернуться
349
Неустановленное лицо.
вернуться
350
Неясно, о каком издании идет речь.
вернуться
351
Анциферов был арестован 5 сентября 1937 г. и помещен в Бутырскую тюрьму. 4 ноября 1937 г. переведен в Таганскую тюрьму, 21 ноября вечером вывезен оттуда. На следующий день составлялся этапный поезд, и 23 ноября он отбыл на этап, продолжавшийся 46 дней. 4 февраля 1938 г. прибыл с этапом на станцию Ружино. 4 февраля — 28 марта 1938 г. — пребывание в 145‐й колонне, 19‐м отделении Бамлага, на общих работах. 28 марта — 15 апреля 1938 г. — в 174‐й колонне, 19‐м отделении Бамлага, на общих работах. 15 апреля 1938 г. — 17 января 1939 г. — в 188‐й колонне, 19‐м отделении Бамлага, на общих работах. В мае 1938 г. Бамлаг разукрупнен, новый адрес Анциферова — 19‐е отделение Амурлага. 17 января — 28 июня 1939 г. — пребывание в 6‐й колонне, 19‐м отделении Амурлага. 28 июня 1939 г. — в 189‐й колонне, 19‐м отделении Амурлага. Из-за слабого здоровья Анциферов назначался не на самые сложные и тяжелые работы. В письмах указаны места его пребывания и сфера деятельности в лагере. 5–14 мая 1938 г. находился в филиале Сангородка на станции Ружино, готовил хвою для переработки на лекарства. 2 июня — 3 августа 1938 г., с перерывами, работал на заготовке дерна. 25 июня — 15 июля 1938 г. был заведующим баней и прачечной. С 3 августа 1938 г. по 1 января 1939 г. был учетчиком и делопроизводителем в конторе прораба по строительству домов. С первой декады дополнительно стал выполнять работу инструментальщика и кладовщика. 15 июля — 24 июля 1938 г. находился в Сангородке на станции Филаретовка. С 1 января 1939 г. работал как истопник, с 17 января грел смолу и мазал шпалы, с 29 января — дневальный по бараку, с 8 февраля 1939 г. — учетчик работы локомотивов, генераторов. С 28 июня 1939 г. был приемщиком лесоматериала, пиломатериала, камня, балласта. 28 ноября 1939 г. УНКВД по Московской области приняло решение об отмене приговора тройки. 6 декабря 1939 г. освобожден из мест заключения и убыл со станции Уссури Приморского края. 16 декабря 1939 г. вернулся в Москву. Хроника пребывания Анциферова в Амурлаге составлена А. Ю. Шпаком.
вернуться
352
Заключенным запрещалось отправлять заявления через своих родственников обычной почтой. Они должны были отдавать почти все такие обращения лагерному начальству, чтобы лагерные сотрудники могли составлять сопроводительные справки, прежде чем отправлять их по месту назначения (ГАРФ. Ф. 9401с. Оп. 1a. Ед. хр. 33. Л. 134–135 об. Приказ НКВД 00514. 11–20 мая 1939). Здесь и далее реалии лагерного быта прокомментированы Э. Джонсон. Текст письма см. ниже, в разделе «Дополнение».
вернуться
353
Обычно заключенные не могли писать домой, когда шло следствие.
