Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы)

Дорогая, хорошая моя, горячо любимая Сонюшка. Получил еще два письма от тебя. 5-ое и 6-ое. Из последнего я узнал, что ты получила от меня все, что тебе нужно, кроме доверенности. Я ужасно рад, что письма доходят. Ты теперь знаешь, что я не являюсь даже жертвой клеветы, что кроме подозрений, которые я легко мог бы рассеять, находясь на воле, против меня ничего нет.

Напиши бабушке Катюше[362], м. б. она через знакомых Григорьевой сможет пролить свет на это дело. Ты все пишешь — набирайся терпения. Будь покойна, его у меня очень много. Я рад, что Иван Михайлович бывает в Москве. Ты пишешь, что не можешь поверить, что ему 75 лет, да ему уже в мае 78. Неужели я его уже не увижу, а может, и никого из любимых. Ты помнишь, что моя мечта была, чтобы старое здание Ленинской библиотеки (одно из лучших в Москве) было передано Музею Русской Литературы[363], а надо мной смеялись. И вот иногда и мечты сбываются. Я ужасно этому известию рад. Теперь тебе на службу будет близко ходить. Беспокоит меня, что ты отказалась от услуг Пел. Вас.[364] Не утомись на непривычной работе.

Твое письмо № 4 особенно тронуло меня и перенесло в любимую обстановку. Поцелуй Танюшку в лобик. А комнату нашу! Да что комнату — улицу, дом, лестницу, дверь, надпись со звонками, коридор с телефоном — все перед глазами… Вспоминаю, как к 30‐му IX[365], помимо тебе духов, хотел купить нам в нашу комнату лампу с колпаком. Духовные мещане называют любовь к своему углу — мещанством. А вокруг огня сложилась культура — образовался дом, создался очаг, отсюда все пошло, что греет жизнь. Вспомни последние слова романа «Рудин» о бесприютных скитальцах[366]. Но бывает участь еще неизмеримо более горькая. Это к себе я не отношу, потому что внутри себя я ношу свои сокровища, и их никто отнять не может.

Когда я начал писать письмо — принесли почту с письмом № 7 от 11/III. Я вижу, что надо мной продолжают друзья подшучивать, что я, занятый мыслями своими, ничего вокруг себя не замечаю! Писали в том письме, чтобы я писал, что видел, о том, о чем можно писать, ведь так. Я тебе, помнится, в первом письме писал, что я себя оставил там, с вами, — а сам погрузился в жизнь иную, мне чуждую, что даже редко вспоминаю (знаешь мою былую любовь возвращения к прошлому). Вспоминаю не картины прошлого, а любимые лица, от которых согревается сердце, а картины былого часто мучительно жгут. Я живу текущим часом, так же как живу своей пайкой хлеба, своим супом. Ну, а что тебе написать еще: ты пишешь, чтобы я покупал у жителей. Это нельзя. Мы строго изолированы в нашем маленьком лагере-колонне. На работу и по дрова в лес ходим под конвоем. Я на общих работах, но сейчас временно освобожден, т. к. известные тебе ботинки теперь уже неудовлетворительны — разлив реки и таянье снегов.