Дорогая Сонечка, получил еще одно можайское письмо. Итак, от всей души желаю тебе укрепиться в твоем новом настроении. На одно все же отвечу. Я не думаю, что я первое время нуждался в тебе менее, чем ты во мне. Ты была мне очень, очень нужна. (Была, есть и будешь.) Но я любил тебя независимо от этого и не по мере этого. А все последнее время (года два) я к тебе тянусь больше, когда мне хорошо или же, как я писал тебе, когда во мне из глубины души поднимается грусть, освещая годами (так!), независимо от видимых толчков и когда мне хочется на «твоем плече» ощутить, что ты у меня есть. Разве это плохо?
Вот и теперь мне постепенно стало лучше. Помогли и твои письма.
Я втянулся в Детскосельские ритмы, их очарование снова получило власть надо мною. И что же? Меня одновременно сильнее потянуло к тебе. Нетерпеливее я подбегаю к голубому ящику с письмами. Тебе это что-нибудь говорит? И если я чаще мечтаю о «нашем месяце», то потому что у меня на душе лучше. Думая о нем, я чаще вспоминаю и наш Кавказ, и всплывающие в памяти слова: Мцхет, Бакурьяни, Жегвара, Гагрипша — волнуют меня[342].
Ты просишь меня написать подробнее о моей жизни здесь. Сперва о делах. С комнатой сотни затруднений. Техническое обследование благоприятно, но условие: согласие ЖАКТа, пожарной охраны и заинтересованных жильцов. Сейчас все уперлось в «скобаря», в того пьянчужку — помнишь. Он сейчас комнату сдал и выехал в сарай. Время от времени он появляется в пьяном виде, ругается площадными словами. Жена его бьет палкой. И вот в них все дело. Неужели без суда не обойтись! А они хотят перенести перегородку и окончательно нас стеснить. Придется опять идти в президиум. Согласие ЖАКТа есть, есть согласие и ответственных съемщиков[343].
Теперь о хорошем. Дети в хорошей полосе. У Сережи опять усилились серьезные интересы. Занимается он русским со мною исправно. Мне еще подкинули двух ребят.
Бываю я у Ивана Михайловича, у художницы Остроумовой-Лебедевой[344] и у той девочки, которая жила в нашем доме в прошлом году. Бываю и у близнецов.
Ты можешь быть вполне покойна. Все хлопоты с лихвой компенсируются положительными сторонами моей жизни здесь. Но мне, конечно, хочется немножко беззаботности и тишины. Здоровье вполне хорошо.
Одно письмо я твое не получил, где ты писала об обмене штанов. Спасибо большое. А если так и не достану фильдекосовые[345], что ты бы хотела, чтоб я привез?
Пиши как можно чаще.
Целую крепко.
Твой
Коля.
16 июля 1937 г. Пушкин
Дорогая моя Сонюшка, пишу тебе в городе, а в голове приятная мысль, что в Детском меня ждет твое письмо. Ты спрашиваешь меня — слышу ли я, «слышу, Сонюшка». Мне сразу не дали ответить тебе вчера, и сегодня пишу уже из города. С билетами все же легче. Нужно, говорят, дежурить день и ночь — т. е. одни сутки, вернее, являться на перекличку. Поэтому я сейчас еду в Детское село обратно.
Вчера был с няней и детьми в Петергофе. Возвращались морем. Моя статья «Пушкин в Петергофе»[346] будет печататься в августе.
Накануне очень хорошо провел вечер с Иваном Михайловичем и его женой. Гуляли по парку, потом у нас они пили чай. Очень, очень хорошо было. Рядом с нами живет ученица Полины Виардо, с ней интересно беседовать. Отец ее посещал в Лондоне — Герцена (В. Панаев).
С комнатой дело движется, но с большими затруднениями. Жду обследования пожарных. Книгу Тарле[347] я ценю вовсе не по существу, она историко-философски мелка и идейно мне чужда, но она передает пульс истории — я это ценю. Прости, что пишу мало. Жду нашего свидания. Оно будет хорошим.
Твой
Коля.
17 июля 1937 г. Пушкин
Дорогая моя Сонюшка, вчерашнее письмо я не послал, т. к. остался им очень недоволен (письмо прилагается). Писал его в ужасной суете внешней и внутренней. Приехала Христя проститься с семьей сестры. Она будет у нас два дня в Детском, чему я очень рад.
вернуться
340
Красная Славянка — поселок под Санкт-Петербургом, историческая часть современного Павловска. Анциферов оказался здесь по предложению секретаря Петербургского религиозно-философского общества К. А. Половцевой, которая пригласила Т. Н. Анциферову в помощницы заведованием интернатом: «Красная, бывшая Царская, Славянка находилась на холме за Павловском <…> Колония состояла из ряда интернатов, помещавшихся в особых деревянных домиках. В центре ее — большое здание из красного кирпича» (Анциферов 1992. С. 314). Руководителем колонии была Анастасия Ивановна Вукотич (1890–1969?), выпускница историко-филологического факультета Высших женских курсов (1916), с 1930‐х гг. — сотрудник Центральной детской библиотеки им. Пушкина. Анциферов отзывается о ней как о «партийной женщине, властной, с инициативой, с выдумкой», не упоминая о том, что она являлась его и К. А. Половцевой знакомой по Религиозно-философскому обществу, в котором состояла с 1917 г. В Гражданскую войну Вукотич работала в родительском комитете при Наркомпросе и в этом качестве, а также как знакомая Половцевой приняла в 1919 г. в Красной Славянке чету Анциферовых. Начало работы в интернате совпало с трагическим моментом жизни Татьяны и Николая — почти одновременно в июле того же года скончались от дизентерии их первенцы, заболел и был при смерти Анциферов, но выжил и продолжил работу в интернате: ему было поручено читать курс мифологии народов мира еще весной. «Теперь белые наступали неудержимо и приближались к Гатчине. Славянку могли отрезать от Петрограда. <…> Все время слышалась канонада. Таню вызвала заведующая: „Занятия должны состояться во что бы то ни стало. Ребят нужно занять. Вы сумеете их отвлечь“. Моя аудитория была крайне возбуждена. Как же могло быть иначе? Я пытался их отвлечь „Нибелунгами“ (по ходу занятий). Пальба не стихала» (Анциферов 1992. С. 314–321).
вернуться
341
К-м — Кончаловским. Речь идет о родственниках С. А. Гарелиной, Софье Петровне (урожд. Вышеславцевой), двоюродной сестре Гарелиной по матери, и Максиме Петровиче Кончаловском (1875–1942), известном враче и старшем брате художника Петра Кончаловского; проживали в Можайске.
вернуться
342
Речь идет о совместной поездке Анциферовых с А. Ф. Лосевым и В. М. Лосевой на Кавказ.
вернуться
343
Речь идет об уплотнении.
вернуться
344
Остроумова-Лебедева Анна Петровна (1871–1955) — гравер и живописец-акварелист, художественный оформитель книг Анциферова о Петербурге. В своих воспоминаниях упоминает свою работу над книгой «Душа Петербурга» Анциферова. «В 1920 году сделала восемь гравюр в черном для книги Н. П. Анциферова „Душа Петербурга“. Они следующие: „Левый пролет Казанского собора“, „Екатерининский канал в дождь“, „Вид на Биржу“, „Ледоход и крепость“, „Прачечный мост и дворец Петра I“, „Марсово поле“, „Горный институт“, „Новая Голландия“» (Остроумова-Лебедева А. П. Автобиографические записки. М.: Центрполиграф, 2003. Т. III. С. 38–39).
вернуться
345
Фильдекосовые чулки — чулки из тонкой хлопчатобумажной пряжи.
вернуться
346
Статья опубликована не была.
вернуться
347
Вероятно, речь идет об изд.: Тарле Е. В. Жерминаль и прериаль: Очерки по истории французской революции. М., 1937.
