Записки русского тенора. Воспоминания, заметки, письма

1-й акт. Вход. Прежде всего деловое представление. Брать и опускать руку Лариной. Без «компресса» с Онегиным у колонн (во время квартета в Театре Станиславского Онегин и Ленский говорили, стоя через колонну друг от друга, и у Ленских выработалась привычка так вцепляться в эту колонну рукой, что К. С. кричал из зала: «Опять компресс колонне делаете!»). С Ольгой «приклеить» ноги, а руки держать свободно. Во время ариозо сесть на край скамейки (ступеньки) и во время ариозо осторожно придвинуться к Ольге, но не спугнуть. Найти момент и поцеловать руку. Горячность, темперамент до конца ариозо. «Течение дня», — говорил Станиславский. Представить себе, как протекал день до приезда к Лариным, как я уговаривал Онегина поехать вместе.

Возвращаясь к волнительному дебюту в спектакле Станиславского, должен признаться, что при переносе на сцену репетиционных наработок не обошлось и без неприятностей. Мы всё время репетировали в маленьком зале в Леонтьевском переулке на площадке в несколько метров. И хотя мой первый спектакль Ленского 16 апреля 1935 года состоялся на старой сцене театра, которая до перестройки тоже была крохотной, всё же масштабы зрительного зала, наличие оркестра — всё это убедительно показало, что постоянно репетировать в комнате нельзя. Воодушевлённый установкой прежде всего на правдивую игру, желая вести себя на сцене так, чтобы мне поверили, я находился в таком внешнем и внутреннем напряжении, что слушатели, возможно, и говорили, что я хороший Ленский, тем не менее во многих местах партии я просто хрипел! На первых трёх спектаклях я вообще не мог спеть фразу «Желанный друг» в арии перед дуэлью. Темпераментное переживание эмоций Ленского мешало пению, которое в комнатке было вполне хорошим, но в условиях зрительного зала оказалось форсированным. Я не мог координировать своих очень резких движений, постоянно нарушая принципы дыхания. Наконец, желая совладать со своими вокальными неполадками, я на третьем или четвёртом спектакле решил ничего не играть, а думать только о том, чтобы убедительно и без брака спеть партию. Эффект был поразительным. После окончания оперы я ждал разгрома от режиссёра, ведущего спектакль, но она оказалась очень довольной. Чем же всё это можно было объяснить? Конечно, только тем, что артистическое самочувствие было за год репетиционной работы так «нажито», что, даже не думая о сценических задачах, я всё время был в верном сценическом образе.