Записки русского тенора. Воспоминания, заметки, письма
- Автор: Орфёнов Анатолий Иванович
- Год: 2021
- Язык: русский
- Год: Лань: Планета музыки
- ISBN: 978-5-8114-7024-2
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Записки русского тенора. Воспоминания, заметки, письма». Краткое содержание книги:
Книга не только «о времени и о себе» — она о современниках, о друзьях и недругах, о вечных ценностях, о любви к опере, о «тайнах мадридского двора» Большого театра времен Сталина, Хрущёва и Брежнева, о превратностях и подарках судьбы, о том, насколько важна в жизни артиста семья.
Предназначается широкому кругу читателей, интересующихся оперой и вокальным искусством, в том числе профессиональным и начинающим певцам, а также обучающимся пению и всем интересующимся музыкальным театром.
Станиславский занимал певца «физическими действиями». Он настаивал, чтобы в ариозо слова «в тени хранительной дубравы» обращались бы к этому, окружающему нас саду, то есть вот именно здесь «я разделял твои забавы». И обратившись к Ольге, вдруг увидеть её в каком-то новом для себя свете, понять, что отныне она твоя невеста — отсюда это «ах» на до-диезе, трепетная нота, желательно профилированная на одном дыхании, связанная с последующим «я люблю тебя» и закрепляющая интимный переход на «ты». Многие склонны думать, что Ленский просто путается, говоря Ольге то «ты», то «Вы». Нет! С этого самого момента в ариозо Ленский говорит Ольге «Вы» лишь в момент своей большой обиды в сцене ларинского бала или же при всех, чтобы не показаться невоспитанным.
Очень выразительно была поставлена оркестровая интродукция к арии в сцене дуэли. Занавес открывался с первыми аккордами. На колонны, которые разделяли комнату в Леонтьевском переулке, надевали искусственную кору деревьев, сверху прибивали ветку с засохшими листьями. На сцене один Ленский. В оркестре проходит тема арии «Что день грядущий мне готовит?». Станиславский предлагал, чтобы во время этой интродукции зрители могли видеть на лице Ленского, как на киноплёнке, всё то, что пережил он до этого. Иногда это удавалось по-настоящему. И если Ленский действительно искренне переживал своё глубокое разочарование в жизни, в дружбе и любви, то это доходило до публики. Многие плакали.
Через много лет спектакль продолжал идти, и крупный оперный режиссёр Вальтер Фельзенштейн в своём письме к труппе Музыкального театра имени Станиславского и Немировича-Данченко писал: «Ваша постановка — я сравниваю сейчас все виденные мною сценические интерпретации оперы — первая, полностью сохраняющая дух Пушкина. На протяжении всей оперы ощущается ясная мысль режиссёра, его концепция и намерения. Постановка Станиславского стала неумирающим памятником искусства. И мне кажется странным, почему в довольно неплохих оперных театрах мира ставят такие скучные и малоинтересные инсценировки „Онегина“ вместо того, чтобы ознакомиться с интерпретацией Станиславского, звучащей более современно, чем многие другие постановки».
В годы войны меня позвали в Большой театр, и моим дебютом опять стал Ленский. Филиал Большого театра (теперь Оперетта), где шёл тогда «Евгений Онегин», — это сценическая площадка, сильно превышающая по кубатуре размеры Театра Станиславского. Посыл звука, «количество» оркестра, размах — всё здесь другое. Здесь нет возможности для той более или менее интимной трактовки образа, какая была возможна в Театре Станиславского. Общение с партнёром — тем более прямолинейное, как в драме, — в условиях Большого театра невозможно. Если у Станиславского говорили о «четвёртой стене», то есть о том, что надо играть спектакль как бы в комнате, у которой одна из стен открыта для публики, то в Большом театре об этом не могло быть и речи. Искусство сценического общения в Большом театре обусловлено тем, что от певца, стоящего на самой близкой к публике точке сценического пространства, до дирижёра не менее 18 метров. Что же говорить тогда о последних рядах галёрки! Небольшим голосам (а я свой голос никогда сильным не считал) трудно донести свой звук до слушателя в последних рядах, для достижения чего они иногда начинают форсировать, напрягаться. Но акустика Большого театра такова, что форсированные голоса в ней не звучат. Мне вспоминается один спектакль «Снегурочки», когда исполнитель партии Мизгиря баритон Илья Богданов сказал мне своё впечатление о моём пении в каватине Берендея «Полна чудес»: «Что же там доходит до публики, когда я, стоя рядом в трёх метрах справа, ничего не слышу? И вдруг раздаётся гром аплодисментов!» Это говорит о том, что если небольшие голоса не форсируют, а умело резонируют, то они прекрасно заполняют зал.
Я себе представляю, что на сцене Большого театра обращаться к партнёру прямолинейно нельзя. Петь партнёру можно только в том случае, если он стоит прямо перед вами или на % оборота. Во всех остальных случаях надо петь прямо в публику, имея в виду партнёра — как бы включать публику в эту беседу с партнёром. Иногда в самых важных кульминационных местах фразы или сцены можно обращаться прямо к партнёру. Слова «В вашем доме», которые идут совсем без оркестра, я всегда пел в публику, как бы в обиде отвернувшись от Ольги и Лариной.