Совсем не мечта! (СИ)

Должен… собраться… Слезы испортят полировку…

====== Глава 46 ======

— Сукин сын! — выкрикнул я, уперевшись ошарашенным взглядом в барную стойку.

Сколько же времени я не думал о событиях семилетней давности?.. Прикладывал так много сил, чтобы не возвращаться к тому моменту, что в итоге запер воспоминания в очередном сундуке! Но крышка с мучительно громким скрипом приподнялась, и все его содержимое вырвалось на волю. Я давно уже перестал быть тем, кто переживал произошедшее на собственной шкуре, и взрослое восприятие развеяло неизвестность, логически дополнило затуманенные для меня ранее отрывки…

— Сукин… сын! — с чувством повторил я, поднимая глаза на безэмоционального Лекса. — Ты лапал меня! Лапал ребенка по ночам, оставаясь на посиделки с братом!..

— Тебе было шестнадцать — ты не был ребенком, — уверенно мотнул головой он.

Я уже открыл рот, чтобы оспорить его последнее заявление, но в памяти всплыло скептически глядящее на меня лицо Антона, и я прикусил язык. Сам хорош, ничего не скажешь. Но…

— Нет! Нет! — продолжил я вслух. — Это не одно и то же! Ты не спрашивал разрешения, ты… ты… ты делал без моего ведома такие вещи!..

— Не одно и то же — с чем?

— Не важно! — опомнился я. Всплеснув руками, я чудом не сбил со стола графин. — И что это за разговоры о том, что в вашей с братом ссоре замешан я?

— Как-то ночью он застал меня, когда я делал тебе минет, — влет ответил Лекс.

Стыд вспыхнул со столь ужасающей силой, будто кто-то огрел меня тазом по затылку. Схватившись за голову, я закружил перед стойкой, способный повторять лишь Лизину мантру для справления со стрессом, силящимся раздавить психику неподготовленного человечка точно пресс.

— Боже мой… Боже мой!.. Боже мой, Боже мой, БОЖЕ МОЙ! — с впечатляющим разнообразием интонаций стенал я, до боли вцепившись в волосы. — Как… Чт… БОЖЕ МОЙ! Да что с тобой не так?!

— Ты не жаловался, — неуместно рассмеялся Лекс.

— Я спал!!!

— Нет, не спал. У тебя был чуткий сон — я видел по утрам: ты просыпался, стоило матери открыть дверь в твою комнату. Когда я навещал тебя по ночам, ты не мог не проснуться. Но тебе было выгодно спать, правда же? С твоим-то гомофобным отцом и не менее гомофобным братом.

Пальцы разжались, и руки безвольно повисли. Я бы многое сейчас отдал за хороший контраргумент, необходимый для убеждения не столько Лекса, сколько меня самого. Но таковой не приходил на ум; я уже сам не знаю, как все было на самом деле…

— Тогда Валик хорошенько припугнул меня, — заговорил Лекс, стремясь хоть немного вытянуть меня из безмолвной растерянности. — И общественным позором, и тюремным заключением… И я сбежал. Так далеко, как мог себе позволить: с отцом в Штаты, раз уж он перебирался туда по бизнес-делам.

— И зачем вернулся?

— Назовем это командировкой. Подумал, что поездка именно в эту страну и именно в этот город — знак свыше, и пора бы восстановить былые мосты.

— Со мной… — все еще не веря в происходящее, буркнул я.

— Не только. С Валиком тоже. Понятное дело, и семи лет ему не хватило, чтобы остыть, но в ходе весьма резкого телефонного разговора всплыла одна очень интересная деталь… и вот я здесь.

— «Деталь»?..

— «Деталь». Бросаясь всевозможными русскими эквивалентами слова «fag», Валик обмолвился, что семь лет назад ты был в меня влюблен.

— Что? Нет, пхф… — Я фыркнул еще трижды прежде, чем понял, что это уже явный перебор. Правдоподобно солгать не вышло, как, собственно, и всегда, и пришлось экстренно откапывать зрелую рассудительность среди истощенных внутренних ресурсов. — Даже если нечто подобное и имело место быть, прошло семь лет. Семь лет! Или ты думал, что приедешь, а я брошусь к тебе на шею? Это — розовые сопли даже по меркам сверхидеализированных низкопробных романов.

— Разумеется. Но раз ты тогда питал ко мне больше, чем просто дружескую симпатию, что мешает зародиться этому чувству вновь?

Я оперся на стойку и несколько неадекватно расхохотался. Допустим всего на секунду, что, узнав о нас с Антоном, Влад бы припугнул меня сроком за совращение малолетнего или полным и бесповоротным уничтожением моей и так не самой гетеросексуальной репутации. Что бы сделал я?..

— Сперва я хотел ответить тебе: «Это невозможно потому, что мое сердце уже занято», — откровенно признался я, зацепившись взглядом за одинокую шерстинку Везунчика на полу. — Но ты посчитал важным усматривать «знаки», так что почему бы и мне не сделать так же? Ты здесь — это знак! Знак того, что я должен высказать все накопившееся на душе за первый едва не сокрушивший меня год. Всего один год, ведь оставшиеся шесть я о тебе не вспоминал. Почти двенадцать месяцев я продолжал хранить тускнеющую с каждым днем надежду получить от тебя весточку. Я первым срывался, когда в доме звонил телефон. Всякий раз я чуть ли не навстречу почтальону бежал, неизменно не находя ни одного письма, адресованного мне. Я бы смог понять тайную переписку, тайные встречи, тайные звонки, но… Ты был единственным человеком, бывавшим в том доме, с кем я мог поговорить. И ты бросил меня, даже не подумав связаться со мной, так ведь?

— Мне угрожали! Как бы ты поступил на моем месте?!

— О, я уже успел об этом подумать — только что. Я бы не оставил его одного ни за что на свете, если бы он нуждался во мне. Я бы поддерживал его и защищал, чего бы мне этого ни стоило, просто потому, что я ему нужен. Потому что мои чувства — не пустая бравада. Чем, выходит, не мог похвастаться ты.