Интонация. Александр Сокуров

Помимо сцены бомбежки, в «Солнце» есть еще два очень выразительных, визуально насыщенных эпизода: проезд императора Хирохито по разбомбленному Токио и финальный кадр, где из дымки проступают контуры горы. Это тоже ваши работы?

Да. Для сцены проезда я делал макет Токио на пустыре размером в сто квадратных метров, а для финала — вот эту гору с летящими птицами.

В какой степени Сокуров вмешивался в художественный процесс?

Саша довольно скрупулезно относится к картинке. Какие-то вещи он правил на моей работе, уже даже не на эскизе, а на финальном изображении этой горы — например, он мазал объектив вазелином, добиваясь нужного ему эффекта. То есть даже мою живопись он улучшал.

А вас не смущало такое вмешательство в ваше произведение?

Нет, потому что он это делал правильно. Если бы на его месте был какой-то идиот, я бы улыбался, но он видит, как это надо делать.

После «Солнца» вы с ним не работали над фильмами?

Нет, только над театральными постановками. Он не предлагал работать в кино.

И вашей первой театральной работой стала «Хованщина», не дошедшая до сцены.

Да. Для «Хованщины» я сделал массу эскизов, которые очень понравились Славе Ростроповичу и Гале Вишневской. Я помню, мы с Сашей собирались приехать в первый раз на свидание к Ростроповичу и я должен был показывать эскизы. Саша опаздывал довольно сильно. Поскольку это были мои первые эскизы к «Хованщине» и сначала их должен был увидеть Саша, мы договорились с ним, что встретимся заранее. Но у него не было времени, и он сказал показывать их сразу Ростроповичу, не дожидаясь его. И когда я показал эскиз «Рассвет на Москве-реке», то Ростропович заплакал — я клянусь, он на самом деле плакал, так ему понравилось. А потом эскизы увидел Саша, и ему не понравилось. Я так понял, он был против религиозных элементов — у меня там, кажется, был лик или икона… Я делал сотни, сотни и сотни вариантов: сначала — как я представлял, потом — как он просил, и затем он из этого выбирал. Саша до такой степени перфекционист, что иногда диву даешься. Если бы это был не Саша, а какой-то другой режиссер, то у меня бы уже руки опустились. Но поскольку я испытываю к нему огромное уважение как к художнику, я старался до конца идти, чтобы только его удовлетворить.