Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653

В декабре 1647 г. правительство нанесло чувствительный удар по бюджетам французских муниципалитетов. Согласно королевской декларации, монарх присвоил себе все городские сборы со ввоза товаров (октруа), дав городам право собрать для себя такую же сумму денег; для горожан это означало удвоение налога[305]. Разумеется, на практике муниципалитетам было трудно воспользоваться таким королевским «дарением»: секвестрованные монархом октруа, понятно, взимались в первую очередь. Анжерский муниципалитет, например, потерял на этом две трети своих доходов[306].

Тем не менее внешне все было спокойно. Уже потом историки сочтут это спокойствие затишьем перед бурей. Оценка ситуации, данная современником событий государственным советником Андре д'Ормессоном (отец Оливье) в его неизданных дневниковых «Мемуарах», точно датированная 9 октября 1647 г., выглядит в целом оптимистичной, хотя и не вполне уверенной. «Во Франции все спокойно, все французы заняты войной с внешними врагами, но народ очень беден и истощен тальей, чрезвычайными военными поборами (subsistances) и другими налогами… Положение Франции блестящее по отношению к соседним с ней королевствам, она расширилась за счет их провинций, городов и крепостей сравнительно с 1635 г. Будущее же неизвестно и находится в руке Божией»[307]. Оптимизм старику д'Ормессону внушала сплоченность вокруг правительства главных вождей аристократии, при полной изоляции побежденной группировки Вандомов. За два года до этой записи он отмечал 21 апреля 1645 г.: ожидали, что после смерти Ришелье и Людовика XIII наступит полный развал, но напротив — «все гранды и принцы крови заняли подобающие им места, они командуют в армиях и председательствуют в советах; так оправдалось мнение, что порядок лучше насилия и дает большую стабильность»[308]. В самом деле, во всех прошлых гражданских смутах недовольные властью объединялись вокруг каких-либо титулованных аристократов. Чтобы смута была развязана королевскими судьями — такого еще не было никогда, этого нельзя было представить, и сам Парижский парламент еще не был готов к этой роли.

Правда, в ноябре 1647 г. Францию накрыла тень возможного политического кризиса: 11 ноября опасно заболел оспой 9-летний Людовик XIV. Если бы он умер, королем стал бы его младший брат, 7-летний принц Филипп. При смене монарха можно было бы попытаться отнять регентство у потерявшей былую популярность Анны Австрийской и передать его Гастону Орлеанскому. Понятно, что эту операцию нельзя было провести без одобрения парламента, и парламентарии вновь ощутили значительность своей политической роли.

Дочь герцога Лонгвиля, будущая герцогиня Немурская, свидетельница этих событий, рассказывает в своих «Мемуарах», что в те дни и королева, и Гастон, и Конде «всячески заискивали перед парламентариями, имея в виду, что если король умрет, они понадобятся при оформлении нового регентства»[309]. К счастью, к концу второй недели болезни здоровье короля пошло на поправку. Все успокоились, только память осталась: о зондажах в парламенте, о тостах в честь нового регента, и даже в честь «его величества Гастона I» (на случай если новый мальчик на троне окажется столь же недолговечным, как и его брат).