Русско-турецкая война. Русский и болгарский взгляд, 1877–1878 гг.

— Это привело бы к беде; скоро и нам потребовался бы этот мост, а его не починить[321].

От князя я завернул и к Мингрельскому, который писал что-то за столом и, увидев меня, сказал:

— Плохие новости, Душанов.

— Что?

— Мы разрушили железную дорогу у Каяджика и сразу назад.

— Надо было разрушить мост у Тырново-Сеймена.

— Его нельзя; позади было турецкое войско более чем в 50 тысяч, из нас ни один бы не уцелел[322].

Затем он стал мне говорить, что получил письмо от княгини и отвечает ей. Я оставил его продолжать письмо и вышел, и, выходя, увидел гусар с Лейхтенбергскими князьями и ополченцев с генералом Столетовым, отправляющихся в Стара-Загору. К вечеру уехал и генерал Гурко с артиллерией и стрелками, и в Казанлыке не осталось больше никого, кроме дружины ополченцев с майором Поповым, оставшимся за коменданта города. Плачевное положение, в котором оказались мы в отсутствие армии, было уже явным, и я предвкушал все то несчастье, что нас ожидало. Из освободителей осталось не более одной дивизии, состоявшей из всех видов вооружения: артиллерии, кавалерии и пехоты, стрелков и нашего ополчения. А Сулейман-паша напал, располагая 50 тысячами низама и таким же числом черкесов и башибузуков. Тотчас после отъезда генерала Гурко через гору были отправлены с несколькими ополченцами плененные в Балканских горах турки и несколько башибузуков. Спустя несколько дней с того момента, как генерал и войска уехали, а именно 19 июля, в течение всего дня, в Казанлык шли крестьяне из стара-загорской и нова-загорской областей, одни здоровые, другие раненые, и жены и дети, иссеченные и без рук; так что при взгляде на них становилось страшно.

В сумерках вспыхнуло и побагровело все небо над Стара-Загорой; она уже горела, и ее жители, сгрудившиеся целыми семьями, мужчины, женщины и дети, большинство — пешие, голые и босые, неприкаянные приходили в Казанлык. Не осталось ни дома, ни постоялого двора, не заполненного этими горемыками. Они наводнили и церкви, и школы, и дворы, из нас же никому не сиделось у себя. Каждый покидал дом, видя, что и его ждет та же участь, и всю ночь мы слонялись по улицам и не знали, ни что делать, ни куда деваться. Многие готовились было бежать, но комендант останавливал их, говоря, что этот пункт важен и оставлять его нельзя. Наутро на окраинах города в некоторых местах уже рыли и окопы. Но когда достаточно рассвело, комендант приказал, чтобы вновь прибывшие двигались к Габрово; а из местных никого не пустил. Около полудня, кое-как отмечался Ильин день, когда я увидел Лейхтенбергских князей, вернувшихся без войска, и вместо того, чтобы повернуть на свою квартиру, они проехали ее и направились к монастырю. Я заметил их и подошел к ним.

— Как ваши царские высочества?

— Плохо, побил нас Сулейман-паша.

— И что теперь?

— Будем укрепляться здесь и не допустим его сюда[323].

Это была не совсем приятная новость, но она все равно меня ободрила, я немного расслабился и пошел ободрить своих домашних. Но прошло немного времени, а все наши соседи по улице уже уехали к Шипке. Моя жена заплакала и запричитала: «А почему же мы остались, неужели ради того, чтобы нас зарезали здесь, как кур?» Озадаченный вопросом, что же делать, я вышел на улицу. Я направился вверх по улице и встретил там одного офицера из ополчения на коне с нагайкой в руке, видимо дежурившего. Я приблизился к нему и спросил: