Русско-турецкая война. Русский и болгарский взгляд, 1877–1878 гг.

— Какие вы, болгары, паршивцы, просто ума не приложу! Не вы ли стонали от турок, и так, что в такую даль заставили ехать сюда и нас, оставивших свои семьи и все; теперь же, что за дело, вы их оберегаете. Ступай к черту![307] — и с другими подобными ругательствами, которые перо мое отказывается писать, нагрубил и изругал меня. Я, опустивши голову, вышел, а туркам сказал, чтобы они шли домой и что комендант распорядится, дабы к ним больше не приставали.

Этот граф был вспыльчивым, своенравным, упрямым и безрассудным человеком. Это показали его поступки. В тот же день поздно вечером, около половины первого ночи по турецкому времени, он оседлал коня и с двумя своими гусарами поехал на Шипку, где еще сражались русские. Кто-то из наших посоветовал ему не ехать в такое время, так как дороги еще не были безопасны, как бы чего не случилось, но он обругал их и отправился в путь. Выехав из города, он двигался наугад, поскольку не знал дороги, и отклонился от нее, так что в итоге переночевал меж снопов в полях около Абукаяты. Когда рассвело, он и сопровождающие его проснулись и, садясь на коней, чтобы продолжить свой путь, были пронзены пулями спрятавшихся около них проигравших в бою турок. Потом их тела привезли и похоронили во дворе монастыря, откуда во время оккупации сын графа приехал с несколькими гробовщиками в специальной форме и двумя гробами, одним из цинка, а вторым — из дуба и пропитанным смолой, и с разрешения пловдивского губернатора Шепелева[308] перенес тело своего отца, графа Роникера, в Россию.

В то время я был секретарем окружного начальника в Казанлыке, который по старому турецкому землеустройству входил в состав пловдивского губернаторства. Генерал Гурко, вернувшись в Казанлык после взятия Шипки, сразу же спросил меня, действительно ли граф перед тем, как его убили, бранил меня и выгнал, когда я просил его защитить нескольких обиженных турок. Я подтвердил это, и он в гневе промолчал. Генерал Гурко три дня был на Шипке, а на четвертый, увидев, что турки подняли на вершину горы белый флаг, послал туда сотню пластунов, чтобы узнать, что они хотят, но пластуны не вернулись.

Прошло достаточно времени, а флаг все развевался, тогда он послал и других, чтобы найти отбывших ранее, и какое же зрелище они увидели! Все они были убиты, и головы их, во рты которых были запиханы их детородные органы, выстроены в ряд около телеграфных столбов. Эта печальная и бесчеловечная картина в свое время была проиллюстрирована английским корреспондентом Макгаханом[309]. Турки убили их и бежали через Имитли к Пловдиву, оставив на месте и котлы с готовящейся едой; но русские выбросили содержимое котлов, не стали есть, боясь, что еда отравлена. Около 500–600 человек из турок попали в плен, вместе со старым бинбаши, который поехал им навстречу к Мыглижу. Обезоруженных, их привели в Казанлык три-четыре шипченки с прялками на поясе, прявшие кудели. Во главе пленных был старый бинбаши, которого отвели к генералу Гурко. Тот расположился в тот момент на площадке перед ступенями дома Папазоглу и пригласил гостя присесть, встал со своего стула и сам протянул ему папиросу, распорядился подать ему кофе, а тот пожелал, чтоб ему поднесли и стопку ракии. После этого генерал спросил его через меня: