Русско-турецкая война. Русский и болгарский взгляд, 1877–1878 гг.

Я думал про себя, что на этом свершилась встреча наших милых и дорогих гостей-освободителей, и отправился было домой, чтоб переодеться и отдохнуть, так как очень сильно устал. Но, уходя, я углядел на балконе дома Папазоглу среди женщин и свою супругу, ныне покойницу, и завернул к ним. Старая Неда, улыбающаяся и смеющаяся, как и все мы, встретила меня еще на пороге. Я поприветствовал ее и дорогих гостей и, чтобы взбодриться, попросил распорядиться насчет кофе, так как я очень устал. Пока я ждал, когда мне принесут этот кофе, и поздравлял собравшихся там людей, веселых дам и барышень, и наших храбрых освободителей с новым положением, меня подозвали, сообщив, что некий господин желал бы поговорить со мной наедине. Я вышел и увидел господина Кабакчиева, он вскрикнул, увидев меня, и сказал:

— Как же я измучался, господин Душанов, пока искал тебя. Уже более часа прошло, как на окраине города, в орешнике, остановился генерал Гурко со всем своим штабом и пехотой, ожидая, когда вы его встретите.

— А, так мы же их уже встретили.

— Вы встретили кавалерию, которая шла впереди, а не его и стрелков, которые прибыли только что.

Я сразу же выбежал, забыв и про кофе, и про отдых, и про смену костюма, про все, и распорядился, чтоб послали за священниками. Случайно встретив попа Ивана Чолакова, я попросил его поскорее созвать и других священников, чтобы они поспешили облачиться в церкви и, когда выйдут, нашли меня в конце улицы, где я остался их ждать. Между этими делами я завернул и к попу Стефану, попросив и его поскорее приготовиться к выходу. Спустя немного времени мы тронулись уже целой процессией: священники, народ, ученики и ученицы; они сами созвали друг друга и собрались. Священники в светлом церковном одеянии несли в руках икону, евангелие и крест; но не взяли хлеб и соль, так что мы остановились у старика Тени Дерменджиева и взяли в его доме поднос с целым хлебом и мисочкой соли и отправились. Не успели мы подойти к конаку, как увидели, что там уже столпился народ и среди них гневно кричал с нагайкой в руке князь Церетелев. Он заметил меня и устремился ко мне со словами:

— Каковы ваши болгары, не знаю; спеша захватить правительственные и почтово-телеграфные учреждения, надеясь воспользоваться какими-нибудь документами, обнаруживаем там их, все рвут и уничтожают и слов никаких не понимают.

— Бейте, — сказал я ему, и мы отъехали.

Еще дальше, у нижних ворот конака, мы встретили толпу и нескольких солдат среди них, ведущих связанного и рыдающего Калюнджию, одного из виднейших турецких торговцев, почти обмершего от страха. Увидев нас, он еще больше разрыдался и умолял нас освободить его.

— Куда вы его ведете? — спросил я солдат.

— Народ желает, чтобы мы его убили.

— Почему? Что он натворил?

— Мы не знаем, нам вручили его как плохого человека.

— Нет, братцы, все наоборот, если он и турок, то один из лучших людей. От имени честного креста, перед которым мы обнажили голову, прошу вас оставить его свободным, передать его нам.

Богобоязненные и благочестивые солдаты перекрестились, развязали его и отдали нам. Мы приняли его в свои ряды и продолжили свой путь, чтобы встретить прибывших. Там, за мостом, под орешниками мы заметили генерала Гурко и весь штаб верхом на конях в ожидании. Мы приблизились к нему, и поп Иван поднес блюдо с хлебом и солью, а поп Стефан осенил его крестом и поднес для целования. Тогда я поприветствовал его от имени города как желанного гостя. Я начал свою речь чрезвычайно знаменательными словами Симеона-богоприимца: «Ныне отпущаеши раба твоего, Владыко»[300] и после соответствующего обстоятельствам приветствия представил ему, исходя из их собственного желания, и беев, которые, обнажив головы, обритые, предстали перед нами.