Юность [Min Kamp. Fjerde bok]

— Взаимно, — ответил я. — Папа говорит, тут в холодильнике газировка есть?

Я открыл холодильник и вытащил бутылку колы. Протерев стакан, Унни протянула его мне.

— Твой отец — замечательный человек, — сказала она, — но ты это и так знаешь.

Не ответив, я улыбнулся и, убедившись, что мое молчание ее не обидело, отправился обратно на улицу.

Папа сидел на прежнем месте.

— Что мама сказала? — спросил он, опять будто бы глядя в никуда.

— Про что? — не понял я. Усевшись, я открутил крышку и налил полный стакан колы, так что пришлось отставить руку и ждать, пока пена не закапает на каменные плиты.

Папа этого даже не заметил!

— Про развод, — пояснил он.

— Ничего особенного, — ответил я.

— Я-то, небось, чудовище, — сказал он. — Сидите там и обсуждаете меня, да?

— Ничего подобного. Честное слово.

Мы помолчали.

За белым штакетником виднелась река, зеленоватая в ярком солнечном свете, и крыши домов на другом берегу. Повсюду росли деревья, эти красивые зеленые создания, которых вроде как не замечаешь и которые не оставляют о себе воспоминаний в отличие, например, от собак и кошек, но чье присутствие, если вдуматься, более значимо и существенно.

Огонь в гриле потух. Несколько угольков еще оранжево тлели, другие превратились в серо-белые хлопья, а некоторые остались черными. Я раздумывал, не закурить ли мне. В кармане пиджака лежала пачка сигарет. На самой вечеринке это прокатило бы. Но сейчас — не факт.

Папа выпил. Пригладил ладонью густые волосы. Налил еще, но вино закончилось, и набралось лишь полбокала. Папа повернул бутылку и вгляделся в этикетку. А после встал и скрылся в доме.

Я подумал, что надо мне с ним быть поотзывчивее. Что бы он ни сделал, я буду хорошим сыном.

Эта мысль пришла одновременно с дуновением морского ветра, и каким-то странным образом эти два явления объединились во мне, в них была некая свежесть, разрядка после целого дня штиля.

Отец вернулся. Он допил последние капли и наполнил бокал из новой бутылки.

— У меня сейчас все хорошо, Карл Уве, — сказал он, опустившись на стул, — нам вдвоем хорошо.

— Да, я вижу, — сказал я.

— Да… — сказал он, не слушая меня.

Папа пожарил на углях стейки и отнес их в гостиную, где Унни постелила на стол белую скатерть, поставила новые сверкающие тарелки и стаканы. Почему мы не расположились на улице, я не знал, но решил, что это из-за соседей. Папа не любил, когда за ним наблюдают, по крайней мере, во время такого интимного ритуала, как еда.

На несколько минут покинув нас, он вернулся — в белой рубашке с оборками, которую надевал на вечеринку, и черных брюках.

Пока мы с ним сидели на улице, Унни сварила брокколи и запекла в духовке картошку. Папа налил мне бокал красного вина, сказав, что один бокал за ужином мне можно, но не больше.

Я похвалил еду. Дымок гриля сделал отличное мясо еще вкуснее.

— Тогда выпьем, — сказал папа, — за Унни!

Мы подняли бокалы и переглянулись.