Юность [Min Kamp. Fjerde bok]

— Да перестань, мама, — успокоил ее я, — все же обошлось. Это раньше было. Сейчас все иначе.

— Мы с ним всегда много разговаривали, — сказала она, — и он был манипулятором. Еще каким. Но он и в собственных чувствах старался разобраться. И со мной делился. Поэтому я… Да, я смотрела на то, что происходит, его глазами. Он говорил, у вас с ним плохие отношения и это я виновата. И в какой-то степени так оно и было, вы всегда тянулись ко мне. А когда он появлялся, вы уходили. И мне было из-за этого стыдно.

— Все, что тогда происходило, — это не страшно, — сказал Ингве. — Сложно было потом, когда вы переехали сюда и мне пришлось в одиночку справляться. И ты тогда мне не помогла. Мне было семнадцать, я учился в гимназии и сидел без денег.

Мама глубоко вздохнула.

— Знаю, — проговорила она, — я шла у него на поводу. И очень зря. Я ошиблась. Сильно ошиблась.

— Ну хватит, — встрял я, — все уже позади. Теперь мы тут одни.

Мама закурила. Я посмотрел на Ингве:

— Ты завтра что делать собираешься?

Он пожал плечами:

— А ты чего хочешь?

— Может, поплаваем?

— Если в город не поедем. Пройдемся по магазинам — пластинки посмотрим. В кафе зайдем.

Он повернулся к маме.

— Можно твою машину взять?

— Да, бери.

Через полчаса мама пошла спать. Я знал — она думает обо всем, что мы рассказали, и будет лежать без сна и думать об этом. Мне не хотелось, чтобы она так переживала, она этого не заслужила, но поделать я ничего не мог.

Когда на втором этаже над гостиной заскрипели половицы, Ингве посмотрел на меня:

— Пошли покурим?

Я кивнул.

Мы вышли в коридор, обулись, надели куртки и выскользнули на улицу с противоположной стороны от маминой комнаты.

— Ты вообще когда ей собираешься рассказать, что куришь? — спросил я.

Отсвет пламени от зажигалки заплясал у него на лице, а потом зажигалка погасла и загорелась сигарета. Он с шумом выпустил дым.

— А ты когда?

— Мне шестнадцать. Мне вообще курить нельзя. Но тебе-то двадцать уже.

— Да ладно, уймись, — одернул меня он.

Я слегка обиделся и отошел чуть дальше в сад. От росшего на краю картофельного поля большого куста с белыми цветами расползался тяжелый аромат. Как же эти кусты называются?

Небо было светлое, лес на другом берегу реки — темный.

— Ты когда-нибудь видел, чтобы мама с папой обнимались? — спросил Ингве.

Я снова подошел к нему.

— Нет, — ответил я, — насколько я помню — нет. А ты?

Несмотря на полумрак, я видел, как он кивнул.

— Один раз. В Хове, значит, мне лет пять было. Папа так орал на маму, что она заплакала. Стояла на кухне и плакала. А он вышел в гостиную, но потом вернулся, обнял ее и стал утешать. Один-единственный раз это и было.

Я заплакал. Но вокруг было темно, и плакал я беззвучно, поэтому он ничего не заметил.

Перед нашим отъездом в город я пошел искать маму. В больших рабочих перчатках она расхаживала по саду и маленьким секатором подстригала травяной бордюр на клумбах.