Юность [Min Kamp. Fjerde bok]

— Ладно, — сказала Унни, — болтайте. Я пойду спать.

Она вскочила.

— Но Унни… — начал папа.

Она скрылась в другой комнате. Он встал и медленно, не взглянув на меня, пошел следом.

Я слышал, как они переговариваются, тихо и сердито. Допил коньяк, налил еще и вернул бутылку на прежнее место.

Ой.

Папа закричал.

И тотчас же вернулся.

— Когда, ты говоришь, последний автобус уходит? — спросил он.

— В десять минут двенадцатого.

— Это уже скоро, — сказал он. — Наверное, тебе пора, а то опоздаешь.

— Ладно. — Я встал и, чтобы не покачнуться, расставил ноги. — Спасибо, — улыбнулся я.

— Друг дружку не теряем, — сказал он. — Пускай даже мы вместе больше и не живем, для нас с тобой ничего не изменится. Это важно.

— Да, — сказал я.

— Ясно тебе?

— Да. Главное — не потерять друг друга, — сказал я.

— Ты же надо мной не издеваешься? — сказал он.

— Нет-нет, — заверил его я. — Сейчас, когда вы развелись, это правда важно.

— Да. Я позвоню. А ты, как будешь в городе, забегай. Хорошо?

— Да.

Обуваясь, я едва не упал, поэтому оперся о стену. Папа сидел на диване, пил и ничего не заметил.

— Ну ладно, пока! — попрощался я, открыв дверь.

— Пока, — бросил папа из гостиной.

Я вышел и зашагал к остановке.

Автобуса я прождал минут пятнадцать — сидел на лестнице, курил, смотрел на звезды и думал о Ханне.

Я представлял себе ее лицо.

Она смеялась, и глаза у нее сияли.

Я слышал ее смех.

Она почти все время смеялась, а когда не смеялась, то смех прятался в ее голосе.

«Красота!» — говорила она, услышав какую-нибудь нелепицу или глупость.

Я вспоминал, какая она, когда на нее находит серьезность. Тогда она словно была со мной заодно, и я ощущал себя окутывающей ее черной тучей, огромной, намного больше, чем она. Но только когда она была серьезной — и никогда иначе.

Рядом с Ханной я тоже почти всегда смеялся.

А ее крохотный носик!

Она была скорее девочкой, чем женщиной, так же, как и я был мальчишкой, а не мужчиной. Я говорил ей, что она похожа на кошку. Что правда — нечто кошачье сквозило в ее движениях и в своего рода мягкости, тянувшей прильнуть к ней.

Я вспоминал ее смех, курил и смотрел на звезды.

А потом из-за домов послышался автобусный гудок, я выкинул окурок, встал, пересчитал в кармане монетки и, поднявшись по ступенькам, протянул их водителю.

О, этот тусклый свет в вечерних автобусах и приглушенные звуки. Всего несколько пассажиров, погруженных в собственный мир. Плывущий мимо за окном темный пейзаж. Гул двигателя. Когда сидишь там и думаешь о самом прекрасном, о самом дорогом и хочешь лишь сидеть там, вне этого мира, на пути из одного места в другое, — разве не в такие моменты ты присутствуешь в мире по-настоящему? Разве не тогда проникаешься им по-настоящему?

О, эта песня о парне, влюбленном в девушку. Имеет ли он право называть это любовью? Он ничего не знает о жизни, ничего не знает о девушке, ничего не знает о себе самом. Он знает лишь, что никогда прежде не испытывал ничего настолько же сильного и ясного. Все мучительно, но нет ничего прекраснее. О, эта песня о том, что тебе шестнадцать, ты сидишь в автобусе и думаешь о ней, единственной, еще не зная, что чувства медленно, медленно потускнеют и отступят, что жизнь, сейчас такая огромная и мощная, неумолимо скукожится, сделается удобной и не такой мучительной, но и перестанет быть такой прекрасной.