Юность [Min Kamp. Fjerde bok]

— Пока.

Я положил трубку. Ведь он всего несколько часов назад положил руку мне на плечо — почему же сейчас голос у него такой холодный?

Я вернулся на кухню. Мама наливала кипяток в заварочный чайник.

— Папа звонил, — сказал я.

— Да?

— Он позвал меня на ужин.

— Что ж, очень мило.

Я пожал плечами:

— Вы с ним этим летом вообще разговаривали?

— Нет, только с его адвокатом. — Она поставила чайник на стол и села.

— И что сказал адвокат?

— Ну… Это насчет дома — как его делить. Мы все никак не договоримся. Но тебе об этом думать незачем.

— Незачем? Я же думаю об этом, потому что сам хочу. — Я поддел лопаткой со сковороды сосиски, картошку и лук и переложил еду на тарелку.

— Я к тому, что это не твоя забота, — сказала она.

— Это уже много лет моя забота, — возразил я. — Мне было семь лет, когда это стало моей заботой. Так что ничего нового для меня тут нет. И проблем никаких тоже. — Я наколол на вилку кусок изогнувшейся на раскаленной сковороде сосиски, поднес ее ко рту и вонзил в нее зубы.

— Но если все и дальше так пойдет, как оно идет, с деньгами у нас с тобой будет не очень. На тебя папа платит алименты. И я поначалу думала, что ты сможешь сам тратить из них столько, сколько потребуется. Но если я решу выкупить его долю в этом доме, то денег у меня останется впритык.

— Ничего страшного, — успокоил ее я, — это всего лишь деньги. В жизни они не главное.

— Ты прав, — она улыбнулась, — это хорошая установка.

Ингве с Арвидом приехали около десяти. Арвид лишь заглянул поздороваться и сразу же уехал, а Ингве потащил чемодан и здоровенную сумку в свою комнату, где за три года, пока мы тут жили, практически не бывал.

— Ты же не завтра уезжаешь? — спросил я, когда он опять спустился вниз.

— Нет, — он покачал головой, — самолет послезавтра. Хотя тоже не факт. Если повезет — то улечу.

Мы прошли в гостиную. Я уселся в плетеное кресло, а Ингве — на диван, рядом с мамой. За окном промелькнули две летучие мыши, слились с чернотой холмов на другом берегу реки и вновь появились на светлом небе. Ингве налил себе кофе из термоса.

— Ну что ж, — сказал он, — подведем итоги.

Все детство мы сидели вот так, втроем, и болтали, и к этому я привык, но сейчас в доме не было папы, и разница была громадной. Он больше не мог в любой момент появиться на пороге, заставляя нас следить за тем, что мы говорим и делаем, и это все меняло.

Мы и прежде болтали обо всем на свете, но о папе — ни слова, никогда. Такое у нас было неписаное правило.

Прежде я об этом не думал.

Но болтать о папе было нельзя, немыслимо.

Почему?

Возможно, причиной тому была привязанность к нему. А возможно, страх, что меня услышат. Что бы ни происходило в течение дня, как бы меня ни выводили из себя — я никогда не обсуждал этого с ними. С Ингве наедине, да, но когда мы сидели вот так втроем — ни разу.

А теперь словно плотину прорвало, и в пробой хлынула вода, стремительно заливая долину, заполняя ее и вытесняя все остальное.