Испытание на прочность: Прощание с убийцей. Траурное извещение для знати. Выход из игры. Испытание на прочность.

Сострадание? К кому? Не успевают еще увянуть венки, а лакуны в общественной жизни словно бы сами собой восполняются. Казненный имел время покрасоваться. А его подмоченной репутации мне не жаль. Не знаю, когда мне снова захочется чего-нибудь катастрофического в прессе или на телевидении, знаю только, что когда-нибудь мне этого снова захочется. Когда видишь на экране телевизора, как в первый же день официального визита один дряхлый оптимист из тех, что делают погоду, пожимает руку другому, как они бок о бок стоят на ступеньках резиденции президента и наш президент, улыбаясь, подытоживает: Выходит, мы близки — и духовно, и физически… — то как тут кисло-сладко не рассмеяться. Нет, вы не ослышались. Такими мы стали старыми.

— Что, заночуем в Амстердаме? Нет? Только закусим, что ж, я не прочь, и сразу дальше, на побережье.

Ну вот, забыли прочитать рецензию на телевизионную постановку. Вероятно, Хильду осыпали ничего не говорящими похвалами или подвергли ничего не говорящему разносу. Мы совсем упустили из виду купить газеты.

Руки потеют на баранке, я свешиваю левую за окно. Хильда когда-то говаривала:

— Вот если бы ты это сделал, вышел на улицу и убил старого нациста, такого, что занимает важный пост и в чести. Тогда бы ты стал для меня совсем другим человеком. Да и для себя тоже. Все было бы по-новому. Как в первый день. Стали бы мы тогда вместе спать? — С минуту она смеялась собственной шутке, безудержно хохоча, ходила по комнате, держась за живот, как беременная. — Но ведь ты этого не сделаешь. Ждешь, чтобы другие за тебя сделали. Вот тут ты явишься и начнешь мародерствовать со своей фотокамерой, когда все уже будет позади. Если одного из твоих клиентов когда-нибудь пристрелят на улице, мы с тобой будем желать лишь одного — розыска преступников с возможно более громкой шумихой. К тому же, разумеется, быстрого и успешного. Иначе все мы будем неделю-другую слегка удручены, станем задумываться, какое мы имеем к этому отношение, и желать себе лучшей полиции. Всякий раз мы с тобой получаем лучшую полицию. Так чего же нам еще надо?

И тут она опять принималась честить нацистов, те, мол, тоже умели разрешать все проблемы «из любви к нашему народу».

— И как он вас любил, — говорила она, — уж дальше некуда. И когда я замечаю, что и меня так вот обводят вокруг пальца, день за днем, годами, и начинаю думать, мол, ничего уже не изменится, все так и останется в ближайшие годы, мне приходят на ум твои заправилы. В них ты не можешь стрелять, попадешь в самого себя. Кровь тебе претит. Ты не любишь пачкать руки. И что хуже всего: я не могу на это больше глядеть, ни на тебя, ни на нас. Все принадлежит тебе, твое имя, твоя кровать, твоя погода, твои доходы, твоя фирма. Я хотела бы отвести взгляд и не могу. Я возьму с собой только чемодан. Посмотрим, всюду ли так.