Испытание на прочность: Прощание с убийцей. Траурное извещение для знати. Выход из игры. Испытание на прочность.
- Автор: Зойрен Гюнтер, Плессен Элизабет
- Год: 1986
- Язык: русский
- Год: Радуга
- Переводчик: Валентина Николаевна Курелла
- Жанр: Другая проза
Электронная книга - «Испытание на прочность: Прощание с убийцей. Траурное извещение для знати. Выход из игры. Испытание на прочность.». Краткое содержание книги:
В первую очередь на то была причина у Хильды. Одного-единственного дня в нашей жизни она никогда не могла мне простить. Это было еще до нашей женитьбы. Она забеременела, мы не хотели ребенка, не хотели пока, а может, и вообще. Мы внушали себе, что детей не существует, существуют лишь зародыши, толстые животы и гномоподобные, морщинистые, потные существа в детских колясках, которых, отправляясь за покупками, оставляешь у дверей универсама, где они коротают время с привязанными собаками. Либо хочешь их иметь, либо надо от них избавляться. Смехотворно, отвратительно это материнское сюсюканье, весь этот ободряющий вздор, когда, держа ребенка на руках, они чуть ли не изо рта в рот пичкают его разжеванными кусочками слов. Это исступленное заигрывание, вымогающее первые ответы. Мы оба отказывались это понимать, мы недоверчиво заглядывали в детские коляски, они стояли перед универсамом, бери кто хочет. Мы видели потные, гукающие головки на подушках, они звякали погремушками, явно с нами кокетничая. Я волей-неволей смущенно про себя смеялся, когда, проходя мимо детской площадки, видел, как такой вот едва научившийся стоять гномик, шатаясь, показывал на меня пальцем и пищал:
— Папа.
Тогда мать обычно говорила:
— Это не твой папа, это другой дядя.
Такое случается, и нередко. Тогда мне кажется, будто я к ним обоим в парке приставал. Я непринужденно улыбаюсь и говорю:
— Да, это, конечно, был другой дядя, а не я, всего доброго.
Когда Хильда забеременела, мы себя убедили, что не хотим изображать ни клоунов, ни сторожей. Она не доверяла своей и моей «духовной наследственной массе», как она это именовала, и не желала производить на свет какие-либо наши копии.
У меня на всякий случай был адрес, который, если меня спрашивали, я давал своим клиентам. В благодарность мне рассказывали, что́ это собой представляет: прекрасная частная практика, выше всяких подозрений, первоклассный хирург. На прием записывает его жена, она же помогает ему с наркозом. Она по лицу угадывает, если кто затрудняется сформулировать свою просьбу, и говорит: «Вы на когда хотели бы записаться?» Хильда была на третьем месяце. Мы не горевали о выскобленном. Но затем произошел тот досадный инцидент за витриной. Было это спустя несколько дней после операции, Хильда уже снова водила машину и возвращалась из города, а я как раз стоял в аптеке. Аптекарь и его жена меня знали, и, как на грех, в лавке в этот день находилась их младшая дочь, она зашла их проведать со своим грудным младенцем. Бабка и дед, вполне естественно, тетешкали внука, и внезапно, уж и не знаю как, сверток очутился у меня в руках, а стоял я у самой витрины. Хильда подруливала к свободному месту, чтобы поставить машину, и вдруг увидела меня с ребенком на руках. Она подумала: он лишает меня своего собственного ребенка, а несколько дней спустя прижимает к груди чужого младенца и разыгрывает перед польщенными родными опытного папашу. Никогда больше он не сделает мне ребенка, никогда, не хочу от него ребенка. Она поехала дальше и, когда я вернулся домой, с омерзительно-сладкой улыбочкой поздравила меня с произведенной операцией.
— От тебя, — заявила она, — я никогда ребенка не заведу. Ясно?
Напрасно я ей твердил, что мне его всучили в шутку, хотели посмотреть, как я выгляжу с младенцем на руках.
— Они даже сказали: А вам идет. И еще сказали: А кто сейчас не хочет иметь детей, с тем биологически что-то неладно. Хильда, пойми же ты, наконец, я не вырывал у них из рук ребенка и не клянчил: Дайте и мне его подержать. Ты же сама этому не веришь.
А потом ей это постоянно виделось в кошмарах: я всегда и неизменно за проклятой витриной. Тут не помогала никакая логика.
— Несчастная, глупейшая случайность, — объяснял я ей, — если б ты подъехала минутой раньше или позже, ты бы не увидела этих ужасов. Все продолжалось самое большее минуту, затем я вернул им их сокровище.
Еще месяцы, еще годы спустя она презрительно хохотала над моим объяснением. И не верила мне.
— Как ты только мог так поступить? Уму непостижимо. Обо мне и о том, что я вытерпела, ты об этом подумал? Нет, ты лапаешь то, что тебе суют, эх ты, человеколюбец.