Оставь надежду всяк сюда входящий

Проходили сутки за сутками, крысу я уже начал подкармливать хлебом, и наши отношения уже переросли в дружеские. Она уже спокойно передвигалась по территории камеры, и мое присутствие ее абсолютно не пугало. Но когда появлялись другие крысы, то их присутствие ее уже не устраивало, в результате чего была драка. Я даже временами заступался за свою крысу, когда она проигрывала сражение, ведь на любого сильного всегда найдется тот, кто сильнее. А здесь я хлебом ее кормлю, у ног моих спит, одиночество мое разделяет в карцере. А мы своих в обиду не даем!

Прошли мои десять суток карцера, и я вернулся в свою камеру, где уже мои сокамерники меня ждали, заранее приготовили вкусного и горячего. Конечно, такие моменты очень приятны, это так же своего рода освобождение, ведь карцер — это своего рода тюрьма в тюрьме.

Но душа моя была уже не на месте: как там крыса моя, наверное, приходила в камеру, а там уже кто-то другой был. А ведь неизвестно, как там другой отнесется к ней, ведь как обычно люди относятся к крысам.

На следующий день моя фамилия опять прозвучала за дверями: «Без вещей на выход!», и опять я нахожусь в кабинете начальника СИЗО, из-за опять надуманных нарушений режима содержания.

— Павел Александрович, вы не исправляетесь, — прозвучал голос начальника СИЗО. — Вы случайно у нас не Че Гевара или не синьор Дон Кихот, который с ветряными мельницами воюет?

— Вы знаете, гражданин начальник, я живу так, что никогда не пожалею о своей жизни в отличие от вас. Вы же знаете, за что вы мне фабрикуете нарушения и сажаете в карцер, мне же не нужно вам доказывать то, о чем вы лучше меня знаете. Так кому из нас в будущем будет стыдно смотреть в глаза при встрече?

— Ты знаешь, ты, наверное, не чувствуешь разницу в том, что на данный момент я тебя сажаю в карцера, а не ты меня.

— Наверное, это в большей степени вам непонятно, нежели мне. Вы сами меня назвали Че Гевара, Дон Кихот. Все эти персонажи положительные, я даже уже и не знаю, какой вы по счету, который меня так называет. Но ведь еще ни разу меня не назвали Гитлер, Сталин или беспредельщик. А как вас можно было бы называть, вы над этим задумывались?

— Ты у нас называешься правозащитник? — наверное, решил сменить тему начальник СИЗО.

— Ну, я не знаю, как и кто меня называет, могу лишь точно сказать, что не беспредельщик, а еще точнее, что судьба другого человека мне не безразлична!

— И что, есть у тебя то, что не устраивает здесь, в Лукьяновском СИЗО, или тебе не нравится только двадцать пятая?

— Конечно же есть, и эти вещи мне очень сильно не дают покоя. Прежде всего это касается мусульман, которые, сидя в нашем Украинском СИЗО, вынуждены практически всегда оставаться голодными. Ведь мы оба хорошо понимаем, что мусульмане свинину не едят.