Электронная книга - «Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы)». Краткое содержание книги:
Николай Павлович Анциферов (1889–1958) — выдающийся историк и литературовед, автор классических работ по истории Петербурга. До выхода этого издания эпистолярное наследие Анциферова не публиковалось. Между тем разнообразие его адресатов и широкий круг знакомых, от Владимира Вернадского до Бориса Эйхенбаума и Марины Юдиной, делают переписку ученого ценным источником знаний о русской культуре XX века. Особый пласт в ней составляет собрание писем, посланных родным и друзьям из ГУЛАГа (1929–1933, 1938–1939), — уникальный человеческий документ эпохи тотальной дегуманизации общества. Собранные по адресатам эпистолярные комплексы превращаются в особые стилевые и образно-сюжетные единства, а вместе они — литературный памятник, отражающий реалии времени, историю судьбы свидетеля трагических событий ХХ века.
В прошлом письме я не написал Вам о том, как меня потянуло в Переделкино. А ведь мои рассуждения о смехе относились лишь к Вашему вопросу по существу касательно моего отношения к смеху. Я вовсе не думал, что у Вас inepta laetitia[311], которую не любил Франциск Ассизский[312], прибавивший новую заповедь блаженства «Beati qui rident»[313].
О своем крошечном подарке ничего не напишу — это маленький сюрприз.
Над моей детскосельской жизнью снова веет Москвой. Как жаль, что Детское Село не под Москвой! С Анной Николаевной я еще не говорил. Я скажу ей, что не могу больше жить без детей и беру только сына, что она должна подумать о болезненности и слабости своей матери, которой трудно с двумя сорванцами, а о различии наших взглядов на воспитание говорить не буду. Об этом она знает и так, а к чему прибавлять горечь. Вероятно, все обойдется благополучно. В этот выходной день я разрешу этот вопрос. А знаете, атмосфера домашняя становится легче, и мне кажется (о чудо!), что Екатерина Михайловна привязывается ко мне.
На днях со Светиком вдвоем ходил на могилу мамы. Вспомнилась прогулка с ним на Медвежьей горе. Так было все у нас слитно. С Танюшей ходил в поля через Александровский парк. В чаще — готическое здание у зеленой лужайки. На ней могильные плиты. Это кладбище лошадей. Совсем гравюра из Вальтер Скотта. Танюша склонилась над потемневшими плитами и читает надписи; обе косички свелись, а кругом среди высокой зелени — лучистые ромашки и много колеблющихся теней от кленов и дубов.
А знаете, наши вечера все продолжаются. Недавно я был усталый и не хотел читать про Таточку[314]. Светик стал Танюшу стыдить, но она настаивала. Я уступил. Сел подле ее кроватки (кровать ведь Таточкина) и начал читать. Танюша (тихо): «Ты не сердишься, ты ведь понимаешь, как мне это важно!»
Пишите, ведь, может быть, я и не приеду до 2-го/VII.
Всего светлого.
Ваш Н. Анциферов.
Привет от Светика.
21 июня 1934 г. Детское Село
Дорогая Софья Александровна, какой замечательный день был у меня вчера! Был, правда, не один свет, была и тень. Но ведь маленькая тень была и 24‐го (мысль о «Вишневом саде») и 30‐го (мысль о Е. И.). Но те тени исчезли в восприятии тех дней. Вчерашняя тень живучее. Но она не очень велика. Все же остальное было чудесно. Дети рано утром заявили, что они боятся дожидаться установившейся погоды для поездки в Петергоф, т. к. это может продлиться до моего отъезда. День был ясный, лишь на горизонте были облака. Я согласился — и мы в пути. Все улыбалось нам. И облака пронеслись над нами пятиминутным дождем. И поезд в Детском, и трамвай в городе, и электрический поезд в Петергоф — все по заказу. Лишь в Петергофе огорчили меня вырубленные пихты между аллей фонтанов (так!), ведущих от Самсона к морю. Помните? Все хотят уподобить наш парк Версалю и стирают беспощадно его индивидуальные черты. Аллея пихт придавала ему большую строгость, говорившую о севере.
Светик шел рядом и вспоминал свои прежние посещения. У меня здесь было с ним уже общее прошлое, освещенное Таней. А Танюша, та отдавалась полностью ее часу, ее первому часу, и я так по-разному жил в каждом из них. Но один образ, милый, ясный, кроткий — образ Таточки, — именно в этих местах был нам особенно дорог. Я сейчас читал детям свои записки о ее последнем лете (в Петергофе). Это если не самое счастливое время моей жизни, то во всяком случае самое любимое и святимое. Помните верхний парк с плоскими бассейнами, зелеными газонами и старыми липами, а в центре его Нюренбергский Нептун (для меня стал Genius loci[315] Петергофа), т. к. стихия воды — душа этого места. В Нижнем парке — Самсон и его окружение сияло золотом. Можете себе представить — заново позолочено! Эта роскошь под стать нашему времени, постановке Большого театра в Москве, та же линия. Особый успех у Танюши имел маленький фонтан петровских времен, похожий на Нюренбергскую игрушку (прямо из «Щелкунчика»). Пастушок среди луга, а кругом плавают уточки, уплывая от собачки. Под дубком нас облили. Помните, у Ренье в «Дважды любимая»[316] описаны эти потешные фонтаны Фраскати?
вернуться
311
Inepta laetitia (лат.) — глупая радость.
вернуться
312
Аскетизму католического святого Франциска Ассизского (1183–1226) было посвящено зачетное сочинение Анциферова, получившее высокую оценку И. М. Гревса, который отметил в работе талантливый опыт историко-психологического анализа (Московская 2010. С. 55–56).
вернуться
313
Beati qui rident (лат.) — блаженны смеющиеся. Христианской философии Франциска Ассизского было присуще «принятие мира», в его «Песне о солнце» выражена мысль о том, что козни бесов бессильны и достойны смеха.
вернуться
314
Речь идет о «Тетради наших деток: Таточки и Павлиньки» (ОР РНБ. Ф. 27. Ед. хр. 89), которую вели Анциферов и его жена Татьяна.
вернуться
315
Genius loci (лат.) — гений места, важнейшее понятие в локально-историческом методе Анциферова, которое обозначает дух местности, избравший для своего обитания архитектурное сооружение или памятник, ср., например, определение Анциферова: «целла храма, где обитает „genius loci“». «Genius loci» Петербурга посвящена первая часть книги «Душа Петербурга» (1922).
вернуться
316
«Дважды любимая» — роман французского писателя Анри де Ренье.
