11 июня 1934 г. Детское Село
Дорогая моя Софья Александровна, все я надеялся, что Ваше письмо от 4‐го не было ответом на мое от 2-го, и ждал от Вас еще письмо. В ночь на 9-ое Вы снились мне длительно и ярко, и я был весь день под ощущением свидания с Вами и ждал письма, так и уехал в город без письма. Зато когда я вернулся — лежал ответ уже на письмо от 7‐го (необычайная быстрота!). Пишу об этом, чтобы показать Вам, как я нуждаюсь в Ваших письмах. А какое же мое письмо пропало, ведь я же писал еще 25‐го или 26-го?
Сперва, когда я прочел Ваше письмо, мне показалось, что Вы в «отливе». Но, перечитав его, рассеял это впечатление. Мне почудилось, что Вы не хотите тревожить меня собой, отвлекать от своего. В особенности вставка (я очень рада за вас, что так получается…) — значит, не за себя. И это мне было приятно. Но напишите как есть, мне это очень нужно. Говорили ли Вы о нас с О. А.?[304] Вы не думайте, что мне это было бы неприятно. Как мне хочется повидать Вас, побыть с Вами. Вы вошли таким большим началом в мою жизнь.
Последние дни я затосковал о Вас более сильно, чем хотел бы. Вот и пишу нескладно… Мне так сейчас хочется, чтобы Вы вошли ко мне.
А живу я хорошо, хотя совсем другой жизнью, чем Вы. И музыки, и смеха у меня мало. Смех как освещающую силу я ценю, но не более, как вино. Люблю я securitas[305], но только как передышку. А с каким самозабвением я умел им отдаваться еще в 1928 году! Не поймите ложно слово о вине. Ведь вино как забвение я не допускаю, так что смех для меня не отвлечение, не забвение, а именно освежение. Он борется не с серьезным в жизни, а лишь смывает сор от мышиной суеты будней. Будни я люблю, но не все в буднях я люблю. Кстати, помните, после нашей северной поездки — когда у Н. П. Ч.[306] мы прощались и кто-то назвал нашу поездку праздником, я тогда говорил о правде и поэзии будней. Но она есть только тогда, когда в жизни лад. Сейчас у меня эти 2 месяца праздник, и мне нужно, чтобы это были мои будни. О детях сегодня писать не буду. С ними все по-прежнему.
Белой ночью был в городе. Брел по Петербургу Достоевского. Да, здесь «белая ночь» не то что на севере. Отблеск зари в окнах и в каналах, трепетные тени, ясные, четкие звуки. Шорохи еще свежей листвы, и запахи такие сложные — в них благоухание цветов смешано с зловонием дворов. В узких улицах — даль бесконечная, уходящая в зори. Тонкие нити фонарей и их свет не заполняет улиц, а поглощается тем «блеском безлунным», который струится с высокого, высокого неба. Это от сгустившихся теней такая высота и такие дали, такой простор. Дом Распутина, в окна которого заглядывал «Идиот» — Достоевский, а там «внутри дома» — убитая Настасья Филипповна, а за занавеской, чуть приподняв ее, — Рогожин смотрит на князя. Я убежден, что Достоевский душой Идиота действительно все это переживал тут, перерождал внутри себя свою судьбу и образ ускользавшей от него Сусловой. А там дальше простор — зеленого теперь Марсова Поля и все той же неизменной Невы со странно светлыми иглами Адмиралтейства и Петропавловской крепости. И какие легкие, призрачные, белые-белые, среди тех же трепетных теней белых ночи — барочные статуи Летнего сада. «Какие огненные дали открывала нам река, но не эти дни мы ждали — а грядущие века» (Блок)[307]. Тут бродил и «Идиот», и отчего я, когда отрываюсь от своего очага и становлюсь в жизни странником, чувствую такое сходство с «Идиотом»?
Иван Михайлович возвращен в университет. Ол. Ант.[308] тоже.
Привет О. А. и Н. А. [309]
Всего светлого.
Ваш
Н. Анциферов.
14 июня 1934 г. Детское Село
Только дома, без посторонних находили иногда прежние минуты не «светлого смеха», а светлой грусти; вспоминая былое… возле кроватки спящих детей или глядя на их игру, душа настраивалась, как прежде, как некогда, — на нее веяло свежестью, молодой поэзией, полной кроткой гармонии, на сердце становилось хорошо, тихо.
Герцен. «Былое и думы»[310]
Письмо, дорогая Софья Александровна, было начато в ожидании письма от Вас и задержалось, т. к. я лишь только что получил его от Вас. Вот я его прочел, и у меня какое чуднóе состояние: и хорошо на душе, что Вы такая чудесная, и стыдно, что я словно огорчил Вас. Ну что же делать — Ваше письмо вызывает во мне большую откровенность. Откуда Вы взяли, что я хочу, чтобы Вы радовались за себя, что я задерживаюсь в Детском? А я обрадовался, что Вы вставили слова «за вас», что Вы не рады за себя. Что значит, нет отлива. Ведь вот как было! Скажу Вам еще, что мне хотелось, чтобы Вы говорили о нас с Ольгой Александровной. Почему? Не знаю. Мне так хорошо после Вашего письма (хотя и немножко стыдно). Даже голова слегка кружится — вот до чего хорошо. День-то был какой — хмурый, а вот сейчас такие потоки света в окно и так величественно колышутся серебристые тополя и яркие ясени со своей свежей зеленью. А мне хочется закрыть глаза и ни о чем не думать, а только чувствовать Вас, моя хорошая Софья Александровна, и хочется жить.
вернуться
304
Неустановленное лицо.
вернуться
305
Securitas (лат.) — здесь: беспечность.
вернуться
306
Неустановленное лицо.
вернуться
307
Неточное цитирование стихотворения А. Блока «Пушкинскому Дому»: «Что за пламенные дали / Открывала нам река! / Но не эти дни мы звали, / А грядущие века» (1921).
вернуться
308
В 1934 г., в соответствии с Постановлением СНК СССР и ЦК ВКП(б) «О преподавании гражданской истории в школах СССР», были восстановлены исторические факультеты в Московском и Ленинградском университетах, и с 1 сентября 1934 г. они должны были начать работу. В этом году были приглашены в университет О. А. Добиаш-Рождественская и И. М. Гревс. И. М. Гревса увольняли из университета в первый раз в июле 1899 г. В 1902 г. он был восстановлен на службе. После повторного изгнания в 1923 г. он вернулся в университет в сентябре 1934 г. (Вахромеева. С. 305). Добиаш-Рождественская сразу после революции, в 1918 г., была избрана профессором Петроградского университета. В апреле 1929 г. ей было предъявлено обвинение по 58‐й статье, однако вскоре дело было прекращено.
вернуться
309
Неустановленное лицо.
вернуться
310
Цитата из пятой части мемуарной книги А. И. Герцена «Былое и думы» (Герцен-13. С. 375–376), в которой речь идет о состоянии сознания участников Французской революции в период последовавшей за ней реакции. Начало цитаты: «Но мог ли человек пройти искусом 1848 и 1849 года и остаться тем же?» В цитируемом фрагменте отмеченный многоточием пропуск «наших друзей».
