Контрактный брак? Как бы не так! (СИ)
- Автор: Таисия Мик
- Язык: русский
- Жанр: Романы для взрослых
Электронная книга - «Контрактный брак? Как бы не так! (СИ)». Краткое содержание книги:
Перевожу дыхание, и сам зачем-то вцепляюсь во все еще поглаживающие мои ладони пальцы.
— Я тогда не знал, что первая течка выбрасывает в кровь едва ли не самое большое количество гормонов за всю жизнь. Больше разве что при рождении ребенка. Как не знал, что просить альфу о помощи, когда от твоего тела идет неконтролируемый призыв — самое плохое, что можно придумать.
— Он тебя?.. Хави…— слышу полный неверия и боли шепот и открываю глаза, чтобы поймать свое отражение в черных зрачках ставших за последнее время родными глаз и понять, ради кого и ради чего я веду свою тонкостенную лодочку между Сциллой стыда и Харибдой одиночества.
— Не успел. Дед неожиданно вернулся. Он и оттащил потерявшего рассудок Грэма от меня. Но хватило и поцелуев, чтобы мое собственное тело начало меня убивать. Это был первый раз, когда я очнулся в стерильном боксе. Было очень страшно и тоскливо. Никого не было рядом. А когда разрешили посещения и появился папа… — в горле пересыхает. Закашливаюсь. Долго, надсадно. До мушек в глазах от невозможности вдохнуть. Нет, мое дорогое тело, не предавай меня хотя бы сейчас, когда я так близко подошел к произнесению вслух того, что столько лет скрывал.
— Не надо, — останавливаю явно напуганного моим видом мужа, готового нажать на кнопку вызова персонала. — Сейчас пройдет. Просто в горле пересохло.
Мне вручают стакан с водой, но смотрят при этом так, что готовы лично выпаивать. Ну уж нет, я не беспомощное создание. Делаю пару глотков.
— Я болен, но пить пока что в состоянии сам, — выходит неожиданно резче, чем я сам того хотел.
— Прости, — извиняется Колин. — Просто…
— Давай я продолжу, пока не растерял остатки смелости, — вновь закрываю глаза и прикусываю губу. Стоило озвучить про смелость, как она тут же испарилась.
— Ты храбрее всех, кого я знаю, — он опять берет мои руки в свои. — Но как бы я хотел, чтобы в твоей жизни не было событий, так тебя закаливших.
— Ты не понимаешь, — качаю головой, — я — не герой и не храбрец. Я подвел всех. Папа сказал, если бы не моя болезнь и несвоевременная течка, то Грэм бы ни за что так не поступил… Из-за меня отношение деда к нему испортилось, а ведь Грэму с таким трудом удалось вернуть его благосклонность после моей же выходки с полетами. И брат — не чудовище, а всего лишь не совладавший с собой подросток. Что всему причиной мое тело и раннее созревание. Папа очень боялся синхронного взросления, если дети будут разнополыми, потому и завел нас с такой приличной разницей в возрасте. А я так подвел его. И потому должен понять и простить старшего брата… никто бы не удержался в такой ситуации. Папа попросил никому не рассказывать о случившемся. Ради семьи. Ради того, чтобы все стало, как раньше. Таким просьбам не отказать. Особенно, когда сам хочешь забыть и жить по-прежнему. Грэм извинился… я даже поверил. Вот только… Как моя жизнь теперь была невозможна без лекарств, так и мечта о том, что все будет, как раньше, стоит только этого пожелать и сделать, как говорит папа, оказалась несбыточной… Мой самый лучший старший брат умер для меня тогда, когда на первое после моей выписки из больницы Рождество сказал, что не может забыть мой запах и просто дождется, когда я повзрослею, чтобы завершить то, в чем ему помешал дед.
— Почему… — я угадываю, о чем будет вопрос, и подношу руку к губам альфы. Ничего не говори пока, Колин, иначе я опять замолчу. Теперь уже от стыда за то, что не сказал.
— Не мог. Даже деду было невозможно признаться. Он бы выгнал Грэма, а значит, семья лишилась бы всех наследников. Со мной все было ясно — дай бог, переживу тридцатилетие. И младших братьев у меня нет. После беременности мной, папа оказался неспособным на еще одно зачатие. Расписанный им во всех красках развод из-за того, что корпорации Обри нужен новый наследник, а старый муж-омега не может его родить, казался мне сущим кошмаром. Когда на кону семья и на твоих плечах лежит ответственность за ее сохранение, молчание становится золотом высочайшей пробы. Я никому не мог рассказать… Да и на людях брат вел себя пристойно. Если что и могло показаться подозрительным, то все обычно списывали на меня и омежью склонность тренироваться в обольщении и кокетстве на членах семьи. Как у нас в обществе относятся к омегам, которые заявляют об изнасилованиях и домогательствах во время течки, можно не говорить. Это, в лучшем случае, повод для шуток. А мне нужно было учиться жить со своим диагнозом, подбирать подходящую терапию, проходить изнурительные тесты и процедуры. Легче было забыть. Не искать правых и виноватых и не провоцировать своим видом старшего брата. Я почти поселился в аэроклубе вместе с дедом и Шмидтом. С семьей виделся только по праздникам. Школу пришлось оставить. Когда несколько месяцев в году проводишь в больнице — не до школьных друзей и социализации… Но дед сделал все, чтобы я не чувствовал себя обделенным и ущербным. А в больнице я познакомился с Микки Морстеном и он стал моим лучшим другом и братом по духу. Все постепенно входило в колею. О том, что со мной произошло, напоминали только ночные кошмары. Но это такая малость по сравнению с шансом спасти семью от краха… Тем более, что с каждым годом они мне снились все реже. Я забыл о данном Грэмом обещании, но на похоронах Джереми Обри мне об этом напомнили. Мне было шестнадцать, когда обращенные на меня взгляды брата вновь стали раздевающими и жаждущими. Три с лишним года я жил, как на спящем вулкане. И этот вулкан проснулся в тот день, когда я должен был приехать подписать брачный контракт. Тогда только авария спасла меня. На свадьбе он заявил, что сдал тесты и мы совместимы на восемьдесят девять процентов и прибавил, что я сам приползу к нему, как только мне станет хуже. Но окончательно Грэм сорвался, когда увидел фото с волейбольного матча. Он заявился ко мне тем утром, и я не смог отбиться или сбежать. Он… он прихватил мою шею зубами, и все могло бы кончиться куда хуже, если бы не Луи, который его спугнул. Тогда я не заметил на себе никаких следов, иначе сразу же обратился к врачу и в полицию. И… тебе тоже не мог рассказать… прости, — замолкаю, потрясенный тем, что все-таки смог открыться.
Я боюсь поднять на него глаза и смотрю только на наши переплетенные кисти. Жду его слов.
— Не за что извиняться, воробышек, — глухо произносит Колин. — Твоей вины нет ни перед твоей семьей, ни, тем более, передо мной. Все ровно наоборот. Как бы ты мог открыться мне тогда? Разве я заслужил твое доверие, если только и делал, что бросался обвинениями и подозревал тебя в изменах?
— Я тоже постарался… скрывал ущербность.
— Ущербность? — снова слышу в голосе сталь. — Уму непостижимо. Ты скрывал ущербность? Да. Но не свою. Ущербность людей, по какому-то странному стечению обстоятельств называвшихся твоей семьей. Ущербно обвинять больного ребенка в скотском поступке другого. Ущербно закрывать глаза на домогательства. Ущербно решать с помощью ребенка денежные проблемы и вешать на него чужие грехи и тайны, обставив все так, что ребенок это годами в одиночку тащил, как только не надорвался. И что получил взамен? Фальшивого мужа и сомнительное звание спасителя семейной фирмы? Посмертно, потому как этот самый муж едва тебя не убил?! Господи, воробышек…
Он обрывает свою речь, вскакивает и отходит к столу. Какое-то время барабанит пальцами по гладкой пластиковой поверхности, не поворачиваясь ко мне.
— Я выдумывал много всякого, но и представить не мог… что было на самом деле… и откуда в моем хрупком омеге столько сил, раз он может выдержать такое и сохранить веру в людей, независимый характер, открытые миру глаза и готовность помочь? — он оборачивается. Такого взгляда у Колина Сторма я никогда прежде не видел — в нем и напряжение, и мука, и решительность, и нежность и еще что-то, чему никак не удается подобрать точного названия. — Прости меня, Хави. За подозрительность, за слепоту и самонадеянность. За затею с браком. За то, что навел твоих родителей на мысль о нем. Одно твое слово — и я уничтожу всех, кто внушил тебе, что ты неполноценен и можешь быть разменной монетой в бизнес-играх, а домогательства брата — плод омежьего живого воображения.
Ошарашенно молчу. Я слишком потрясен его словами — не знаю, ожидал жалости, осуждения, обещания, что все будет хорошо, но не такого. Ни такой страсти, ни такого гнева, обращенного на мою семью и… на него самого. А теперь он ждет моего ответа, словно я судья на этом странном суде и мне надлежит огласить приговор.