Дорогая моя Софья Александровна, а я ждал сегодня Ваше письмо, и оно пришло вовремя. Я привык к нашей живой беседе и к Вам, как-то мысли еще не легко укладываются под пером.
Мои слова о мучительных мыслях объясню при свидании, хотя я думаю, что они Вам и так понятны. Понемногу втягиваюсь я в свою новую жизнь — подобие старой, и в ней нахожу и боль, и отраду, и свет, и мрак.
Очень приятно было прочесть, что Вы занялись «Былым и Думами», тем более что сейчас читаю и я и тоже после долгого перерыва. За этот этап я, видимо, очень изменился. Требования мои очень возросли. И я с Герценом встречаюсь как со старым другом, но не как с учителем.
Перечитываю я переписку мою с Татьяной Николаевной за 1910–11 годы. И мне стыдно за свои письма (но не за ее). Какая наивность и непозволительный романтизм выражений! Как плохо выражали они меня; одно утешает: в них я нашел признание, что «ненавижу все, что пишу». Удивительная беспомощность слова — отсюда превыспренность тона и бесконечные superlativ’ы[286]. Хочется их сжечь, но не сожгу — для этого я слишком историк. Перечитываю одну свою любимую книгу — и она почти выдерживает 12-летнюю разлуку: это Гейерстам: «Книга о маленьком братце»[287]. Вот из нее отрывок.
«Вся эта книга посвящена смерти, а между тем, мне кажется, она говорит больше о счастье, чем о горе. Ведь зло не в том, что человек теряет то, что любит, а зло в том, что он может загрязнить, опозорить и погубить свое счастье. Есть в жизни еще одна тайна, и я должен был много пережить, чтобы ее понять. Любовь не может застыть в одном положении. С годами она растет или ослабевает. И не только угасание любви приносит муку. Наиболее сильна та любовь, которая даст страдания уже потому, что сама неудержимо растет… Я весь полон удивлением перед прошедшим, того удивления, которое пробуждается на дне все познавшей души».
Все это очень близко мне.
Читаю ее в парке, где читал в начале нашей детскосельской жизни. Там есть тихий уголок собственного садика с античным храмом Гваренги[288]. Я читал ее тогда и перечитываю теперь под сводами его портика.
Шумят старые деревья парка. Ветер бушует уже четвертый день. Как много звуков, целые симфонии. По дорожкам, запустевшим от бури, носятся сорванные ветви. А мне под портиком — затишье.
С детьми — хорошо. С Танюшей все идет отлично; она все следит за мной пытливыми глазами. В этот приезд я занят больше ею. Завтра буду ассистентом на экзамене по истории. Очень интересно — но волнуюсь за сына.
А ему очень, очень тяжело. Я хочу избежать ненужных (т. к. бесцельных) объяснений, но боюсь, что не выдержу. Кроме насмешек, замечаний, угроз и наказаний со стороны бабушки он ничего не слышит. Тетя, хотя ведет более разумную линию, — в основном поддерживает мать. К этому я отношусь все же не очень трагично — т. к. верю, что это уже недолго. Посылаю Вам копию с письма Светика, о котором Вам говорил. Вы сквозь него лучше почувствуете моего мальчика.
Придет ли это письмо в ожидаемый день? Жду Вашего письма.
Привет знакомым.
Ваш
Н. Анциферов.
P. S. Нет ли новостей о нашем музее? [289]
Светик шлет привет. Не дал приписать, т. к. не хочу, чтобы он заметил свое письмо.
вернуться
286
Superlativ’ы (лат.) — превосходные степени.
вернуться
287
Речь идет о романе «Книга о маленьком братце: История одного брака» (М., 1914) шведского писателя Густава Гейерстама (1858–1909), знатока детской психологии, поднимавшего в своем творчестве вопросы семьи и брака.
вернуться
288
Речь идет о Храме дружбы, концертном павильоне в стиле классицизма к юго-востоку от Собственного садика Царскосельского парка — одной из ранних работ архитектора Дж. Кваренги в России. Джакомо Гваренги или, правильнее, Кваренги (1744–1817) — придворный архитектор императрицы Екатерины II и императоров Павла I и Александра I.
вернуться
289
Речь идет о Московском коммунальном музее.
