Записки русского тенора. Воспоминания, заметки, письма
- Автор: Орфёнов Анатолий Иванович
- Год: 2021
- Язык: русский
- Год: Лань: Планета музыки
- ISBN: 978-5-8114-7024-2
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Записки русского тенора. Воспоминания, заметки, письма». Краткое содержание книги:
Книга не только «о времени и о себе» — она о современниках, о друзьях и недругах, о вечных ценностях, о любви к опере, о «тайнах мадридского двора» Большого театра времен Сталина, Хрущёва и Брежнева, о превратностях и подарках судьбы, о том, насколько важна в жизни артиста семья.
Предназначается широкому кругу читателей, интересующихся оперой и вокальным искусством, в том числе профессиональным и начинающим певцам, а также обучающимся пению и всем интересующимся музыкальным театром.
Каждый из них был одинаково силён в знании идеалов Станиславского, каждый имел право на руководство и на первенство в театре, но ни один из них не шёл на то, чтобы забыть про своё «я», а помнить, что есть «идея», есть «мы» — коллектив, и поэтому коллектива-то и не получилось. Нигилизм Жукова, новаторство Туманова, игра амбиций каждого по отдельности — всё это не было связано с судьбой театра, которому так не хватало объединяющего руководства. Поэтому талантливый режиссёр и певец, Павел Иванович Румянцев упустил возможность возглавить театр в трудную минуту.
Пришло тяжёлое время объединения с Музыкальным театром Немировича-Данченко. От спектаклей Театра Станиславского, от его постановок не осталось почти ничего — «Онегин» да «Севильский цирюльник» — вот и весь сохранившийся «багаж», в то время как многие спектакли Театра Немировича-Данченко не только сохранились, но и живут до сих пор. Во главе театра сначала встал Павел Александрович Марков, затем Самуил Абрамович Самосуд и, наконец, Леонид Васильевич Баратов — всё это люди не из когорты Станиславского, а от Немировича-Данченко, не считая Самосуда, о котором особая речь.
В результате в 1945 году Румянцев ушёл из театра, был одно время режиссёром Софийской Народной оперы, ставил спектакли в Театре имени С. М. Кирова, вёл оперный класс в Ленинградской консерватории и сравнительно рано, в 1962 году, умер.
Румянцев оставил нам много литературных трудов, из которых уже вышла в свет «Работа Станиславского над оперой „Риголетто“». Им подготовлены ещё несколько книг: «Работа Станиславского над операми русских композиторов», «… над оперой „Богема“» и т. д.
Я участвовал в трёх постановках, где Павел Иванович был режиссёром: «Кармен», «Риголетто» и «Станционный смотритель». Кроме того, я был партнёром Румянцева и видел его во многих спектаклях. Помню его Онегина — хотя и несколько суховатого по звуку, но «барина» не без изящества. Помню его как Эскамильо, Рангони, Грязного, Марселя в «Богеме», Елецкого и даже Томского — всегда не очень интересного вокально, но правдиво играющего свои роли.
Вершилов
С Борисом Ильичом Вершиловым я встречался главным образом в Театре имени Станиславского. Это был режиссёр, любящий работать с актёром индивидуально. Он не кричал на людях, не делал замечаний, которые прославили бы его как режиссёра, а скромно отводил артиста куда-нибудь в уголок, чаще всего на другой день после спектакля, и там высказывал ему свои, иногда, быть может, и горькие замечания и довольно точно передавал мнения тех людей, с которыми мы должны считаться, даже если они и являются всего-навсего зрителями спектакля. Так, когда Вершилов был главным режиссёром Театра имени Станиславского, он передавал мне — от имени Станиславского — его замечания, советы, наставления. А однажды он довольно подробно, отведя меня в угол студии в Леонтьевском переулке, передал мнение о моём пении Голованова и Неждановой. Накануне они были на спектакле «Севильский цирюльник», где я пел Альмавиву. Опытные профессионалы, они правильно оценили моё пение в то время, охарактеризовав меня как певца, у которого верхние ноты в голосе звучат хорошо и правильно, а середина голоса ещё не так хорошо устроена.
После ухода из театра Вершилов был педагогом Школы-студии МХАТ, и мы с ним встречались уже на нейтральной почве — в Доме отдыха ВТО в Плёсе, где вели бесконечные увлекательные беседы, ибо Борис Ильич очень многое знал, и от бесед с ним я всегда чувствовал огромное внутреннее обогащение.
Мельтцер
Одна из любимых учениц Станиславского Майя Леопольдовна Мельтцер — художник большого масштаба. Ещё в середине 20-х годов она стала одной из лучших Татьян в опере Чайковского «Евгений Онегин». Постановка Станиславского в то время стала откровением для всех, кому довелось её увидеть. Да и спустя годы Вальтер Фельзенштейн написал о ней восторженный отзыв, приведя в пример, как сильна действенность «Онегина» и через полвека после премьеры. И для меня — студента — именно Мельтцер — Татьяна стала душой этого спектакля, когда я впервые попал на него в 1928 году.