Пересекая Африку

Как говорили, первый ее массив тянется на четыре-пять миль, а дальше можно найти открытую протоку примерно такой же длины. И так на очень большом расстоянии существуют чередующиеся забитые и свободные участки.

Я заметил, что устья нескольких малых ручьев, впадающих в реку, несомненно, повернуты от озера и что трава идет в том же направлении. Вдоль реки густо росли дикие финиковые пальмы.

Следующим утром я продолжил свои наблюдения над входом в реку. Внутри уже упоминавшегося бара, или порога, были получены глубины в три, четыре и пять фатомов, а вдоль самой травы, что преградила нам путь, — в три фатома.

Я хотел, чтобы вождь велел прорубать проход через траву, предлагая оставить ему бисера для оплаты людей. Он не пожелал, чтобы ему что бы то ни было оставляли, ибо, заметил он, его люди сказали бы: «Ты все это берешь у белого человека, а нам даешь только малость и заставляешь за нее работать!» Вождь предлагал, чтобы я, когда вернусь, платил бы людям, которые работают, поденно — тогда-де они пойдут. Он сказал, что хотел бы, чтобы через его деревню прошел торговый путь и привел сюда купцов.

Мы шли полтора часа на веслах, когда ветер посвежел и стал дуть нам почти прямо в лицо; поэтому нам пришлось войти в подходящий маленький заливчик, каковой, как обнаружилось, был частью русла другой реки. Крутом были только болото, топь или низкая плоская равнина за длинной косой с несколькими небольшими промоинами; местами — глубокая вода, мелководье, песчаные мели, высокая трава и т. д. Я предполагаю, что медленное течение из озера, тяготеющее к этому стоку, образует мели и трясины.

Хороший пример тому был дан на протяжении семи или восьми часов, какие мы здесь пробыли: большое количество дрейфующего леса вошло в реку и прошло далее в траву, не оставив никакого следа своего прохождения. Залив, где мы стояли, был лишь разрывом в косе, и вода сквозь траву проходит в Лукугу.

Я лелеял большие надежды на то, что смогу предпринять труд проследить течение Лукуги, чего так желал. Но в Уджиджи не получить было проводника или переводчика для этой дороги, и никто не последовал бы за мною одним. А когда я начал оценивать стоимость прорубания канала через траву и покупки каноэ, то нашел необходимые затраты настолько большими, что, признаюсь, не счел себя вправе на них пойти. Я твердо верил в то, что поток этот слишком значителен, чтобы затеряться в топях или оказаться просто заводью. Я также располагал сообщением вождя, который меня сопровождал при входе в реку, о том, что его люди месяцами путешествовали вдоль ее берегов.

Вход расположен в единственном разрыве в холмах, которые окружают озеро; торы Угома резко обрываются в 10–12 милях севернее Касенге, в то время как те, что окружают южную оконечность озера, отклоняются к западу от мыса Миррумби, оставляя между обеими грядами широкую холмистую долину. Когда мы шли на юг вдоль восточного берега, возле мыса Кунгве проводники указали на этот разрыв в горах и утверждали, что там следует искать сток из озера[154].

В различных пунктах своего путешествия я получал последствии свидетельства — о которых окажу далее, — подтверждающие, что река соединяется с Луалабой, получал их от людей, которые утверждали, что путешествовали вдоль нее на большие расстояния.

Покинув залив, мы пошли к мысу Муланго и там стали лагерем, а на следующий день, зайдя в Касенге, причалили к материку. Затем мы пошли дальше к глубокой бухте на восточной стороне острова Кивира, чтобы подготовиться к пересечению озера. Это мы и проделали на следующий день и прибыли в Мачачези, где обнаружили большую партию рабов, направлявшуюся в Маньему под началом Муиньи Хасани, мрима, и раба Саида бен Хабиба. Еще день потребовался, чтобы пройти за поселение Джумы Мерикани, а на следующий день, 9 мая, достичь Уджиджи.

По прибытии я был порадован получением писем из дома, написанных почти год назад. А когда Мёрфи 12 января вскрыл пакет в Мпанга Санге, он вложил в него послание, сообщавшее, что с ним все хорошо. Эти письма спаслись любопытным образом. Караван, с которым Саид бен Салим отправил Их из Уньяньембе, был рассеян шайкой разбойников. После этого разбойники напали на другой, более сильный караван и были отражены, потеряв несколько человек. На теле одного из убитых нашли пакет с письмами и доставили его ко мне в Уджиджи.

Вся команда ухитрилась напиться — по возвращении, и ко мне поступила жалоба, что они проникли в дом какой-то женщины и отобрали ее помбе. Билаль-младший перед моей верандой вел себя особенно агрессивно. Когда же я послал за Бомбеем наутро, он ответствовал, что болен; истина заключалась в том, что у него ужасно болела голова от чрезмерного потребления помбе. Как они доводили себя до опьянения этим напитком, я так никогда и не мог понять.