Мусор

В кабинете директора он не был ни разу. Тот оказался на удивление маленьким, с гораздо более изношенным столом, чем в приёмной. В углу стоял накрытый кружевной салфеткой телевизор, как у его родни дома, в противоположном – два густых зелёных деревца в объёмных горшках, над столом висел портрет молодого, лукавого, вполоборота глядящего на скромное рабочее место под ним президента. Маленький кассетный магнитофон на подоконнике вполголоса бормотал какие-то простенькие русскоязычные мотивы.

– Садись, садись, – заботливо ворковала над ним Татьяна Леонидовна. – Как раз чайник только погрела.

И она взяла с приставленной к её письменному столу перпендикулярно школьной парты две кружки, сняла электрический чайник и стала лить из него кипяток, от которого, и правда, поднимался пар. Саша похолодел, поняв, что опять и не подумал принести хоть тортик, хоть коробку конфет. Не было такой привычки.

Татьяна Леонидовна совсем не изменилась. До смешного маленькая, полненькая, но никогда не производившая впечатление толстой – просто уютная и округлая. Та же причёска: короткая, но густая шапка чёрных волос с вишнёвым отливом. Почти невидимые квадратные очки на большом вздёрнутом носу. Строгий сиреневый костюм, поблёскивавший, как фольга, когда она поворачивалась, надетый поверх чёрной блузки с пышным бантом на груди, туфли-лодочки на высоком каблуке – всё с искрой, всё с иголочки. Пальцы её были усеяны золотыми кольцами – на некоторых было даже по два. Ногти тоже длинные, густо посеребрённые – «Наверное, это мода у них тут такая», – бегло решил Саша, которого такие руки пугали: каждый раз, когда он видел нож, то отчего-то представлял, как тот перерезает ему горло; при виде острых ногтей почти ощущал глубокие, саднящие порезы на лице и руках, ими оставленные. Он предпочёл перевести взгляд на лицо Татьяны Леонидовны: обычно широкое, оно сильно схуднуло, и как-то обвисли щёки – единственная перемена, которую удалось отметить.

Татьяна Леонидовна была одноклассницей его матери. Они никогда не дружили, но относились друг к другу с теплом. Мама всегда, слушая новости о ней, уважительно повторяла: «Танька всегда была умная. И активная. Училась на одни пятёрки». Может быть, именно это и объясняло, почему та, назначенная руководительницей его класса, без стеснения взяла Сашу под свою опеку, хотя, может быть, и правда, читая его школьные сочинения, почувствовала в нём талант и решила посодействовать мальчишке, помочь которому вырваться из нищеты и бесцельности больше было некому. В любом случае, именно она бесконечно хвалила его, договаривалась о нём, став завучем, с другими педагогами, у которых учёба шла гораздо тяжелее, вынуждала его работать над школьной газетой, а потом пристроила на практику в местную, поощряла уверенность в красоте его текстов, искала, на какие бы конкурсы можно их отправить, убедила поступать в Москву.