Испытание на прочность: Прощание с убийцей. Траурное извещение для знати. Выход из игры. Испытание на прочность.

Возможно, что, сортируя снимки, я часто с ухмылкой отворачивался. Хильда находит, что я выработал себе непроизвольное защитное движение:

— У тебя такая манера от меня отделываться. Ты отворачиваешься, не слушаешь и не отвечаешь. Как ребенок, который завороженно смотрит в угол.

— Так что же там, в углу? — пытался я отшутиться.

Когда наша ссора затихала и тут вдруг неожиданно следовал новый удар, который мне не хотелось больше парировать, я втягивал голову в плечи и отворачивался. Иногда, мне в утешение, он возникал из бьющего в глаза света, из солнца, светившего в открытое окно, и я снова становился тем маленьким мальчиком, с которым ничего дурного не может случиться, пока он чистит свой пистолет.

Когда я начинаю работу в рейнских магнолиевых садах, главная загвоздка для меня — дети. Групповые снимки, два-три поколения на лужайке. Я взял себе за правило давить разбросанные на лужайке игрушечные автомобильчики. Крохотные полицейские машины с сиреной, я наступаю на них, а малыши смотрят на меня, не веря своим глазам, стоят и наблюдают, как я расплющиваю крыши. Они не бегут к родителям, не плачут и не кричат, в первую минуту от изумления замирают, потом подходят совсем близко, ухмыляются, как взрослые при несчастном случае, и напоследок пинают искореженную игрушку ногой. Я подношу палец к губам, они тоже подносят палец к губам, после чего с ними уже легко работать, они доверчиво занимают свое место в семейной группе. Это не просто, сначала всегда надо их завоевывать. Но мой старый испытанный трюк им нравится.

— А вы умеете ладить с детьми, — говорят мне заказчики.

Они правы, иначе работа не доставляла бы никакого удовольствия.

Филипп сидел в манеже эдаким удивленным идиотиком и махал серебряной ложкой. Его мы сделали так, что все же, может быть, ему удастся от нас спастись, кто знает. Потому-то я его и люблю, так бы его сейчас и обнял. Надеюсь, я его не угроблю однажды в своей машине: сам отделаюсь несколькими царапинами, а он умрет. Ему потребуется удача. Он это понимает, он присматривается ко мне, иногда он глядит на меня так, будто его содержит неизвестный благотворитель с толстым бумажником. Однажды, увидев это выражение раздумья на его лице, я невольно с нежностью протянул к нему руку. Но потом, заметив, что момент выбран неудачно, осторожно руку убрал. К счастью, он ничего не заметил, ему могло быть неприятно вдруг увидеть, как моя рука крадется к кончикам его пальцев, как я изображаю отца-защитника. А ведь мы вовсе не желали его иметь. Вот уж не думал, что когда-нибудь окажусь в таком положении — буду бояться к собственному сыну притронуться. И внезапно я догадываюсь о его одиночестве, еще более страшном, чем наше. Я кормлю его, оплачиваю ему совместную жизнь, содержу себе опору на черный день, всего этого я не предвидел и не желал. Нет, мы не хотели его иметь.