Литературная Москва. Дома и судьбы, события и тайны

«Особенный» — точное слово. Всегда в черном. Косоворотка тонкого сукна, подпоясанная узким ремешком, суконные шаровары, высокие сапоги и романтическая широкополая шляпа, прикрывавшая волосы, спадавшие на уши… «Однако, — пишут, — если Лев Толстой, граф, превращался… в подлинного босоногого крестьянина, Горький… носил декоративный костюм собственного изобретения…» Но «загадочного» в нем, еще молодом, было многовато. Не чувствовал совсем, утверждают, физической боли, но при этом так переживал чужую боль, что, когда описывал сцену, как женщину ударили ножом, на его теле вздулся огромный шрам. Болел туберкулезом, но при этом выкуривал по 75 папирос в день. Несколько раз пытался покончить с собой, но всякий раз его спасала неведомая сила. Наконец, мог выпить сколько угодно спиртного и никогда не пьянел. Да и в литературе воспринимался писателями «чужаком», «ибо бог его знает, кто он, откуда и зачем».

«Не могу отнестись к Горькому искренно, сам не знаю почему, а не могу, — жаловался Лев Толстой Чехову. — Горький — злой человек. У него душа соглядатая…» А тот же Зайцев довольно ядовито писал потом о Горьком-буревестнике: «В этом смысле он роковой человек. Литературно „Буревестник“ его убог. Но сам Горький — первый, в ком так ярко выразилась грядущая (плебейская) полоса русской жизни. Невелик в искусстве, но значителен, как ранний Соловей-разбойник. Посвист у него довольно громкий… раздался на всю Россию… При буревестничестве своем и заступничестве за „дно“ Горький принадлежал к восторгающимся деньгами. Он любил деньги — деньги его любили. (Ни Толстого, ни Достоевского, ни Тургенева, ни Чехова не вижу дельцами, а если бы занялись чем-нибудь таким, прогорели бы.) Горький не прогорел. При нем, как и при Сталине и других, всегда были „темноватые“ персонажи, непосредственно делами его занимавшиеся…» Впрочем, и Горький платил литераторам той же монетой, писал, например, жене, Кате: «Лучше б мне не видеть всю эту сволочь, всех этих жалких, маленьких людей… Дрянь народишко…» Но, может, потому он и оказался в числе революционеров. Ведь здесь за его спиной было уже два ареста «за политику». Не зря Исаак Бабель скажет о нем потом, что сразу после первых произведений Горького: «радикальная Россия, пролетариат всего мира нашли своего писателя… С первого же появления своего в литературе бывший булочник, грузчик стал в ряды разрушителей старого мира…» Но особо меня поразила, конечно же, та бестрепетность по отношению к жертвам первой революции. Об итогах восстания пишет жене почти весело: «Потери собственно революционеров — ничтожны… Избивали обывателя. Масса убито женщин, много детей… Бои были жестокие, да, но все же газеты преувеличивают число убитых и раненых. Их не более 5 тысяч за десять дней сражения… Целуй Максима. Скажи ему, что его отец не зря живет». Не зря, конечно… Дети, женщины, кто их считал?! И, укатив отсюда в Финляндию, спрятавшись от полиции, зовет туда и жену с сыном: «Здесь спокойно… Очень хорошая демократическая страна… В России жить с детьми нельзя, если не хочешь, чтобы они сошли с ума. Подумай и — катай сюда… Превосходно устроишь себя…»