Вологодские заговорщики

Она понятия не имела, что за крест такой, где град Чевылец и в каких краях текут быстрые реки.

— Эй, соловушка! — донеслось снизу. — Ты чья такова?

Голос был мужской, молодой, задорный. Настасья засмеялась и затворила окно.

В дверь, завешенную куском красного сукна, чтобы не сквозило, заглянула Глашка.

— Хозяйка тебя зовет!

С тихой радостью в душе Настасья поспешила на зов.

Ефимья затеяла вышивать воздух[9] для Кирилловской обители. Помогали ей всем миром — и Акулина, и умевшая немного шить девка Фроська, и жена приказчика Семена, Марья, нарочно для того приходившая, и казначея Татьяна, и Настасью к этому делу приставили. Были еще в услужении у купецкой жены мовница Парашка — нарочно Артемий Кузьмич самую здоровенную во всей Вологде бабу выбрал, с огромными красными ручищами, — и нянька Оленушки, Тимофеевна, и девка Глашка, и девчонка Васенка для черной работы.

Коли чего пожелается — Акулина спешит в мужние хоромы, находит, кого по лавкам послать, а то и купец посылает к Ефимье Савельевне свою жену с товаром; то-то веселья, когда товар разложен на столе и на лавках! Коли куда выехать, в храм Божий или покататься с Оленушкой, — тут же по приказу закладывают пресловутую каптану, в теплое весеннее время — санки, летом — вывезенную из Москвы еще при Расстриге кем-то из богатых вологжан колымагу; колымага, правда, оказалась неимоверно тряской, и как с этим бороться — никто не знал. Был приставлен к Ефимье собственный кучер — мощный и неподкупный детина по имени Корнило, он же исполнял обязанности истопника и ходил с поручениями то на торг, то к соседям. Сопровождали этот выезд обычно двое конных молодцов — мало ли что. Наняли на зиму, как водится, бабу-бахарку Голендуху — сказки сказывать, Оленушке — особо, взрослым — особо. Требовалась, помимо Настасьи, еще одна комнатная женщина — для забавных разговоров и застольного общества. Словом, устроил все Анисимов не хуже, чем до Смутного времени в богатом боярском тереме.

Артемий Кузьмич всем с гордостью говорил, что его лебедушка живет, как в раю. Был благодушен, щедр, ласков, и при этом внимательно следил, чтобы никто из его молодых подначальных, приказчиков, гостей-купцов даже близко не подходил к Ефимьиному крыльцу. Он выпускал жену к посторонним разве что во время большого пира со знатными гостями, для поцелуйного обряда. Коли что требовалось — взад-вперед бегала Акулина.

А много ли Настасье для счастья надо? После московского полухолодного и полуголодного житья, придирок свекра, мелких стычек с Авдотьей — тепло, лакомства для дочек, ласковые слова Ефимьи Савельевны, огромные укладки с прикладом для рукоделий, с шелками невиданных цветов. И об одном остается Бога молить — чтобы это счастье вовеки не кончалось, чтобы больше не попасть под власть строгого свекра. А могло и кончиться, коли Артемий Кузьмич решит, что негоже в Настасьины лета жить без мужа. И укажет путь — под венец. Ежели добрые люди приведут сваху, сваха приищет человека достойного, в летах, готового взять вдову с тремя детьми… Пожалуй, и не совсем с тремя — Гаврюшеньке уже четырнадцать, может, там, в Холмогорах или в Архангельском посаде, найдется для него служба.