Всеволод Кочетов. Страницы жизни, страницы творчества

Нет сомнения, что В. Кочетов создавал свой роман не только с учетом значительных достижений в художественном освоении темы рабочего класса, но и во внутренней, а подчас и в прямой полемике с такими произведениями, вышедшими до «Журбиных», как «Горячий час» О. Зив, «Стахановцы» П. Шебунина, «Труд» А. Авдеенко, «Шахтеры» В. Игишева, «Новый профиль» А. Бека, «Металлисты» Я. Былинова и ряд других. Авторы этих книг «настолько сосредоточились на изображении производственных вопросов, что технические проблемы вытеснили в них проблемы человеческие... В них отсутствовали философско-эстетическая концепция времени, полнокровные человеческие характеры, а поэтому и обстоятельства оказывались изображенными поверхностно, конфликты — условными и удивительно похожими друг на друга»[61].

Все отчетливей выявлялись тенденции «подверстывания» человека к технологическим процессам и стандартизация конфликтов, в которых, как правило, новатор — рабочий или инженер — сталкивался с консервативным руководством. Эта тенденция заводила производственный роман и повесть в тупик, литература начинала утрачивать качества «человековедения» и «народоведения» (Горький), а критика не всегда активно противостояла ошибочному направлению, нередко даже поддерживала его. Так, В. Ермилов особую прелесть романа В. Ажаева «Далеко от Москвы» усматривал не в его действительных достоинствах, а в том, что читатель получил «опоэтизированный производственный отчет»[62].

При таком подходе к литературе не столь уж парадоксальным выглядит казус, связанный с историей публикации «Журбиных». Когда В. Кочетов предложил рукопись романа одному из московских журналов, в редакции раскритиковали ее, назидательно заметив: «Это же быт, а нам нужно кораблестроение»[63].

В основе всех этих заблуждений и просчетов писателей, критиков, редакторов лежало догматическое, узкоутилитарное представление о познавательной роли литературы. В своем обзоре производственных романов и повестей того периода Л. Ершов имел все основания сказать: «К сожалению, подавляющее число авторов книг о труде 40 — 50-х годов видело свою главную задачу в пропаганде и утверждении передовой техники и технологических процессов (скоростное строительство, поточное производство, внедрение новых станков и машин). В соответствии с этим роль человека крайне обеднялась, сводилась к функции «решателя» определенной технической проблемы»[64].

В какой-то степени сказывалось и ограниченное, поверхностное понимание одного из важнейших заветов родоначальника советской литературы, провозгласившего с трибуны Первого съезда писателей: «Основным героем наших книг мы должны избрать труд, то есть человека, организуемого процессами труда, который у нас вооружен всей мощью современной техники, — человека, в свою очередь организующего труд более легким, продуктивным, возводя его на степень искусства»[65].

Писатели и критики хорошо запомнили слова Горького о труде как основном герое нашей литературы, но далеко не все осознали глубинное содержание этих слов, открывающих широкий простор для многогранного и динамичного раскрытия личности в главной сфере жизнедеятельности советских людей — в общественном производстве. А как следствие этого недопонимания — увлечение описанием производственных процессов и техники, оттесняющих самого творца и властелина этой техники на второй, а то и на третий план.