12 смертей Грециона Психовского

В профессоре словно щелкнул рубильник скоростей и настроений — смена быстро отразилась и на лице.

— Боже, Феб, прости. Это все дежавю и… смерть, — Психовский сглотнул, мысли постепенно вновь вставали на нужные рельсы, и профессор наконец-то вспомнил о причине своего визита на рынок. — Кстати, а где Бальмедара?

— Ой, — тут закашлялся уже художник. — Ой-ей, она просила вернуться после завтрака и выслушать ее, там что-то важное. И, по-моему, нам надо бежать… Черт, как же неудобно, когда часы не работают.

Психовский бросил взгляд на часы Федора Семеныча — стрелки на них хаотично крутились туда-сюда, как пьяные лошади.

— Что-то важное, — подумал Грецион. — Интересно, то ли важное, о чем говорили другие маги ночью?

Когда друзья вернулись обратно в дом, Брамбеус как раз вставал из-за стола, вытирая рот кружевным платочком. Похоже, круги завтрака окончились.

— Барон, — приподнял шляпу художник.

— Федор Семеныч! Жалко, что вы так быстро убежали и не попробовали те штуки, похожие на апельсины…

— Барон, Бальмедара не повалялась? — Грецион понял, что в разговорах с Брамбеусом нужно очень четко прокладывать тропки, по которым беседа пройдет — иначе огромный барон-бульдозер будет без умолку говорить. Не важно, о чем, но о чем-то, к теме явно не относящимся.

Фраза вылетела сквозь сжатые зубы так же стремительно, как стрела арбалета со стальным наконечником. Грециону уже стали надоедать разглагольствования барона, ему хотелось лаконичных ответов, и все это начинало злить профессора до чертиков, будя внутри дремавших крылатых бесов. И не сказать, что Психовскому такой расклад особо нравился, но осознавал он это слишком поздно:

— Простите, что так резко, барон, — извинился Грецион, поняв, что опять сорвался.

— Да ничего, — махнул рукой Брамбеус. — Ни слуху, ни духу с раннего утра.

— Так, — вновь подумал Психовский. — То есть она была здесь утром? Значит, на небольшой тайный междусобойчик магов она либо не явилось, либо опоздала…

— Господа, — слово прозвучало как-то неуклюже, потому что в языке лемурийцев звучало совершенно по-другому, с другим оттенком смысла, но гости услышали то, что должны были услышать — саму суть слова. Магиня застыла в дверях. — Я рада, что вы собрались вовремя. Надеюсь, завтрак вам понравился?

Брамбеус отвесил поклон — все равно, что бочка скатилась в винный погреб.

— Великолепно!

— Да, спасибо, — подтвердил Грецион.

— Угу, — брякнул задумавшийся художников.

Бальмедара вновь улыбнулась своей странной улыбкой — Грециона опять передернуло. Как же ему не нравилась эта улыбка, и вовсе не потому, что от нее веяло, допустим, лицемерием — нет, таких улыбок профессор повидал сотни, даром что два раза в год принимал экзамены. Те были наигранно-смазливыми и приторно-сладкими, а здесь в улыбке содержалось больше грусти, чем в сборнике рассказов печально улыбающегося Чехова, и это выглядело неестественно — такие же эмоции вызовет внезапно попавший в малиновый пирог кусок мяса, ведь точно знаешь, что он тут не к месту. Это была такая улыбка, о которой точно знаешь одно — сотри фасад, сдери штукатурку, и за ней появится нечто большее и невероятно важное. И профессор Психовский, в этом оттиске вечно и до разбитого лба уверенный в своих силах, просто выходил из себя оттого, что не мог понять, что же кроется за этой улыбкой, отчего она выглядит так неестественно, так печально и обреченно — но все же, черт бы ее побрал, улыбчиво.